Для тебя бессмертный II - Сим Симович

Рыцари поклонились. Синхронно, без лишних слов. Они исчезли так же тихо, как появились, растворившись в тенях коридора.

Остались двое. Хозяин и его Цепной Пес.

Штарк доел яблоко и швырнул огрызок в камин.

— Мы играем с огнем, Виктор. Император, Папа, Венеция… Если они объединятся против нас…

— Они никогда не объединятся. Жаба не может дружить с гадюкой, даже если обе хотят сожрать одного кузнечика. Их жадность — наша защита.

Подойти к столу, налить воды. Просто воды. Организм требовал очищения.

— Что с производством?

— Кузницы работают. Пороховая мельница мелет. Но у нас проблема с селитрой. Старые запасы кончаются. Нужен навоз. Много навоза.

— Издай указ. «Налог на дерьмо». Весь навоз из конюшен, коровников, выгребных ям — собственность Церкви. Кто утаит кучу навоза — штраф.

Штарк заржал.

— Налог на дерьмо. Папе это понравится. «Святое дерьмо Вероны».

— Деньги не пахнут, Ганс. А порох пахнет победой.

В этот момент дверь скрипнула. В зал просунулась голова писаря.

— Монсеньор… Простите… Там делегация от гильдии ткачей. Они жалуются, что ваши солдаты забрали всю шерсть на мундиры, и им нечего продавать на ярмарке.

Вздохнуть. Мелкие проблемы мелких людей.

— Скажи им, что если они не дадут шерсть, то солдаты Эццелино заберут их кожу. Но… — пауза. — Заплати им. Из золота Альбицци. По честной цене. Мы не грабители, мы государство. Пусть поймут разницу. Государство грабит вежливо и оставляет расписку.

Писарь исчез.

Подойти к карте еще раз.

Взгляд зацепился за север. Альпы. Белые пики, где живут легенды.

Там, среди льдов, спал дракон. Серебряный.

Мысль о нем не давала покоя. Не как угроза, а как возможность. Дракон — это не просто мясо и чешуя. Это источник. Кровь дракона, если верить древним свиткам (а память подсказывала, что свитки не врут), обладает свойствами, которые могут изменить всё. Усилить регенерацию. Или дать власть над огнем.

Но пока рано.

Сначала нужно укрепить фундамент.

— Ганс, — не оборачиваясь.

— Да?

— Подготовь отряд егерей. Лучших следопытов. Пусть отправляются в Альпы. В район перевала Бреннер. Тихо, без шума. Пусть ищут следы. Не вступать в бой, только наблюдение. Я хочу знать, где он спит, что ест и когда гадит.

— Кто? Эццелино?

— Нет. Кое-кто покрупнее. Потом расскажу.

Развернуться. Усталость отступила. Мозг работал четко, как часовой механизм.

Карта была не просто бумагой. Это была доска для игры в кости, где ставкой были души. И Виктор Крид держал стакан с костями.

— Я иду в лабораторию к Леонардо. Если прибудут послы от Эццелино — головы не рубить. Пока. Посади их в подвал, дай воды и хлеба. Пусть помаринуются в страхе. Страх делает мясо нежнее.

Выход из зала был торжественным в своей простоте.

Коридоры замка оживали. Слуги мели полы, стража гремела доспехами. Жизнь кипела.

Идя по каменным плитам, ощущать вибрацию этого места. Замок дышал. Он стал продолжением воли одного существа.

Это пьянило сильнее, чем «Слеза Одина».

Власть. Абсолютная, безграничная возможность менять реальность.

Строить стены. Сносить города. Создавать новые виды оружия.

И писать историю кровью и чернилами, перемешивая их в одной чернильнице.

Спуск в подземелья снова. В царство запахов и теней.

Там ждали трупы. Те самые, с болот. Обожженные, разорванные.

Нужно было провести вскрытие. Понять, как именно смесь воздействовала на ткани.

Не из садизма. Из научного интереса.

Человеческое тело — такая забавная конструкция. Мешок с костями и жидкостью, который воображает себя венцом творения.

Нож скальпеля уже мысленно касался плоти.

День обещал быть продуктивным.

Винтовая лестница, ведущая на самый пик Сторожевой Башни, казалась бесконечной кишкой каменного червя. Ступени были стерты миллионами ног — стражники, дозорные, самоубийцы. Камень хранил память о каждом шаге, о каждом вздохе, о каждой капле пота. Здесь пахло пылью веков и голубиным пометом.

Последний виток. Тяжелая дверь, обитая железом, поддалась с натужным скрипом, неохотно выпуская наружу.

Удар ветра в лицо. Резкий, холодный, пронзительный. Ветер, который гуляет только на высоте птичьего полета. Он мгновенно выдул из головы остатки хмеля от «Слезы Одина», оставив только кристальную, звенящую ясность.

Ноги ступили на плоскую площадку, окруженную зубцами. Верона лежала внизу, распластанная, как черная карта с редкими искрами факелов. Город спал. Или притворялся спящим. В лабиринте улочек, под черепичными крышами, люди любили, убивали, рожали и умирали. Копошились, как личинки в трупе великана.

А здесь, наверху, была только пустота. И звезды.

Нужно было подойти к краю парапета. Камень был ледяным, шершавым.

В руке — глиняная бутыль с «Северным Духом». Не кубок, не бокал — к черту эти условности. Здесь, наедине с вечностью, этикет не нужен.

Пробка вылетела с глухим чпоком.

Глоток.

Жидкость обожгла горло, но этот огонь был приятным. Он согревал изнутри, пока ветер вымораживал снаружи. Идеальный баланс.

Запрокинуть голову.

Небо было чистым. Ни облачка. Черный бархат, усыпанный алмазной пылью.

Они смотрели вниз. Те же самые звезды, что и тысячу лет назад. Те же самые, что светили над Вавилоном, когда жрецы вырезали сердца пленникам. Те же, что отражались в щитах легионеров Цезаря.

Орион. Кассиопея. Большая Медведица.

Для людей это ориентиры. Боги. Судьбы.

Для того, кто помнит, как менялись полюса, это просто раскаленные шары газа, висящие в пустоте. Им плевать на Верону. Им плевать на Гвельфов и Гибеллинов. Им плевать на Виктора Крида.

Смешно.

Люди строят соборы, чтобы дотянуться до неба. Они придумывают сложные ритуалы, надевают золотые шапки, жгут ладан. Они думают, что если будут громко петь, то Там, Наверху, их услышат.