Надежда Попова - Natura bestiarum.

— И много помощи оказала б вам ржавая тупая коса? — снисходительно улыбнулся торговец. — Помышляя только о спасении своей жизни, вы начинаете метаться, ища убежища от гибели в бессмысленных попытках…

— Это железо, — оборвал Ван Аллен раздраженно. — Железо есть железо. Тупое — заточить, ржавое — отчистить; даже железная труба, если ею как следует садануть твари по черепу, большое подспорье, даже ржавая.

— То есть, — вдруг утратив возвышенно-проповеднические нотки в глоссе, уточнил Феликс, — сгодится и впрямь даже такое? То есть, и тупое, и ржавое?

— Сгодится вполне. А что — есть идеи? Предлагаешь сбегать в соседнюю деревню за парой кос?

— Нет, — притихше отозвался торговец. — В сарай, куда мы отнесли тело. Моя повозка полна железного лома и всякого старого железного добра. Везу на перековку…

— Ты… — задохнувшись, выговорил Ван Аллен, — ты… И ты, святоша доморощенный, все это время молчал?! Слышал, что мы тут говорим — и молчал?!

— Так я-то думал, что железо нужно хорошее! — с отчаянием пояснил тот. — Вроде вашего меча, к примеру, или еще что в таком роде! Я думал — надо, чтоб чистое, отточенное! А у меня сплошь ржа и покороблено все!

— Как я понимаю, — вздохнул Карл Штефан с неудовольствием, — сейчас нас снова погонят за дверь, нагружаться железками.

— Не сейчас, — зло откликнулся охотник. — Сперва я закончу с его раной, после — завтрак, нам всем не помешает… Идиот! За эти дни мы могли перетащить сюда повозку целиком, и причем спокойно, без помех и тварей, дышащих в спину!

— Ну так откуда ж мне было знать…

— Что там с водой! — рявкнул Ван Аллен свирепо, обратясь к кухне, и трактирщик, выглянув в зал, отозвался по-прежнему безучастно:

— Закипает.

— Брось это в воду, — приказал охотник Бруно, кивнув на монеты. — Пусть кипят вместе с нею. Потом поднимись ко мне в комнату и принеси мою сумку.

— Были у меня знакомые ведьмы, — заметил Курт, — однако отвар из денег — такого я не видел даже у них.

— А не доводилось ли видеть у знакомых девиц такой вещи: миска с водой на столе, а в ней серебряное распятие или ложка? Они этой водой по утрам умываются, считая, что это помогает продлить молодость. Не знаю, что там насчет молодости, но серебро, которое выходит в воду, убивает ту заразу, что водится в пасти или под когтями вервольфа; промоем рану, сделаем примочку, а после будешь эту воду пить — столько, сколько сможет в тебя вместиться. Не помогает, ты прав, ни спирт, ни какие-либо настойки, ни огонь или иное что, а вот серебро — весьма неплохо. Странно это, и наверняка не в веществах одних дело: какая-то здесь потусторонщина, точно. Может, эти твари и правда все поголовно из ада родом…

— И какова доля выживаемости?

— При таких ранах, как у тебя — сто из ста. Да и при серьезных больше шансов на то, что лечение все-таки поможет.

— Не могу не напомнить снова о том, что я говорил вчера об информации, имеющейся в распоряжении охотников и не имеющейся у нас, потому что вы ею не делитесь. Только вообрази, сколько людских жизней могла спасти такая простая вещь, если б мы знали о ней. Представь только, сколькие из наших бойцов не остались бы без рук или ног, будь зондергруппе известен этот способ врачевания.

— Давай, стыди, — подбодрил Ван Аллен. — Пользуйся моей непомерно ранимой совестью.

— Серебро не помогает одолеть оборотня, — медленно проговорил Макс Хагнер, — но помогает избавиться от инфекции… Железо в этом деле бесполезно, зато может его обезвредить… Сколько железа надо навесить на ликантропа, чтобы он не смог обернуться?

— Тебе это к чему? — уточнил охотник; тот пожал плечами:

— Майстер Гессе высказал мысль о задержании его живьем. Мне интересно, возможно ли содержать живого оборотня среди людей так, чтобы он не мог причинить вреда. Теоретически.

— Ты его видел? — с ожесточением вытолкнул отставной возлюбленный. — Ты видел эту тварь? Ты себе даже близко не представляешь, о чем говоришь! «Живьем»; ты спятил, парень?!

— Теоретически, — повторил Хагнер. — Просто, любопытства ради.

— Должны быть браслеты, — ответил вместо охотника Курт, снова отняв ото лба монету и отерев лицо уже промокшей от крови тканью. — Чем шире, тем лучше. На руках и ногах. Ошейник. Пояс.

— Это довольно… сложно, — произнес тот хмуро, исподволь переглянувшись с притихшей матерью. — И как это будет действовать? Не позволит ликантропу в человеческом виде обернуться вовсе, с гарантией?

— Гарантировать по эту сторону бытия нельзя ничего, никогда и никак, — уверенно сказал Ван Аллен; тот поморщился, сдерживая раздражение, и уточнил:

— И все же?

— Да, это работает. Его будет корежить, ломать, корчить, но в такой упаковке он останется человеком, как бы ни усердствовал.

— А если не станет усердствовать? Если… прекратит попытки сменить облик — что тогда? Его все так же будет корежить и ломать, или со стороны так и не скажешь, что — вот, перед тобою оборотень?

— Что за внезапный интерес?

— Твоя сумка, — окликнул охотника Бруно, возвратившись с дорожным мешком Ван Аллена, и установил его на скамью. — Что теперь?

— Иди на кухню, неси сюда эту воду и какую-нибудь кружку… А тебе, — наставительно сообщил он Курту, копаясь в недрах сумы, — советую нарушить собственное предписание и как следует принять вот из этой бутыли. Лекарей здесь нет, штопать буду, не обессудь, как Бог на душу положит, а рядом нерв. А вот есть, кстати, не советую ничего — только понапрасну переведешь продукты.

В своем предостережении охотник оказался прав — к тому времени, когда был готов завтрак, в желудке мало-помалу, сперва незаметно, скопилась острая горечь, при каждом глотке серебряной воды норовившая выскользнуть наружу. Весьма умело зашитые порезы дергало под повязкой болью, едва ли менее сильной, чем прежде, отдающейся в мозгу и взрывающей перед глазами сотни цветных осколков; звон снова водворился в голове, трещавшей, словно перегревшийся глиняный жбан, и сходство еще более усиливал постепенно, но все более явно разгорающийся жар.

Напротив Ван Аллена и Бруно, за обе щеки уплетающих поданную им снедь, Курт сидел понуро, подперев голову рукой и стараясь без нужды не шевелиться — по каждой мышце тела расползалась глухая ломота, точно вчерашний день целиком был проведен на плацу под надзором неумолимого истязателя-инструктора.

— Когда я буду в состоянии жить? — уточнил он и поморщился от звука собственного голоса, ударившего в виски и лоб; охотник передернул плечами:

— Сложно сказать. По опыту — должен бы через полдня. Хотя ты, я смотрю, парень крепкий — обыкновенно всех выворачивает наизнанку, да и лежат в лежку… Ты, быть может, очувствуешься часа через три. Останешься здесь. Твой помощник пусть будет при тебе — если сейчас кто-то захочет сделать так, чтобы тебя не стало, ты активно возразить будешь попросту неспособен. К телеге этого проповедника пойдем мы с бродячим воякой в охране и Карл с Феликсом носильщиками.