Дмитрий Беразинский - Задолго до Истмата

После аудиенции король был рассеян и задумчив. Испросил разрешения прокатиться под парусом по озеру, избрав в сопровождающие одного лишь Каманина. Карл пытался избавиться одновременно от ксенофобии и боязни холодных брызг. В конце июля вода, конечно, не столь холодна, но даже «моржи» не сразу ныряют в прорубь, а производят обтирания и физические упражнения.

— Я согласен! — негромко произнес он, глядя с расстояния в десять кабельтовых на красавицу-столицу. В это время яхта выполняла поворот-оверштаг, и парус заполоскал воду.

Боцман с гиканьем поспешил вытравить шкот, и Ростислав Алексеевич не расслышал фразы.

— Прошу прощения, ваше величество? — переспросил он.

Карл терпеливо повторил, хотя в конце и закусил губу.

— Можно эту церемонию оформить как-нибудь побыстрее и без привлечения моей многочисленной родни? — краснея, спросил король.

Он не выносил мысли, что половина Европы увидала бы его позор. К счастью, Каманин считал это и своим позором. Премьер-министр вздохнул и ответил:

— Все будет очень скромно. Новобрачные, пара свидетелей и патриарх. Нам ни к чему подобная реклама. А когда родится ребенок, его окрестят в православную веру. И это означает, что претендовать на шведский трон он будет не в праве...

Карл резко повернулся к нему:

— Черт побери вас, министр! Черт побери вас и Пипера! Я вообще не могу иметь детей! Вы считаете меня смешным?

Каманин посмотрел с высоты своих двухсот пятнадцати сантиметров ясным и чистым взором.

— У меня и в мыслях не было смеяться, — ответил он, — ведь это моего ребенка вы согласились усыновить.

И два человека: тот, что не мог быть отцом вообще, и тот, кто не мог стать отцом наследника престола, потянулись к серебряным кубкам, в которых плескался ром — жуткое пойло, пригодное разве для примочек и компрессов. Оба испытывали острую необходимости уйти от реальности.

В истории сплошь и рядом встречались прецеденты, когда мужик, чтобы спасти бабу от насмешек, женился на ней и объявлял ее байстрюка своим отпрыском. Согласно письменам авторов большинства любовных романов двадцатого века, некоторые знатные лорды Великобритании и идальго отдаленных провинций Испании поступали также наперекор здравому смыслу.

...Графиня де Лаваль посмотрела, как причесывают царицу на торжественный выход, вздохнула и выгнала вон нерадивую служанку.

— Папильотки мне, глупая, принеси! — скомандовала она. — Что за бестолковые бабы! Будто специально первое лицо государства изуродовать хотят! Лицо у вас, Софья Алексеевна, круглой формы, так любой восьмикласснице у нас ясно, что с помощью прически его следует немного вытянуть, чтобы загадка была! Так они нет-нет, да и норовят — прилизать локоны! Идиотизм!

— Полно вам, графиня! — произнесла царица. — Венец мне уж не надевать, да и какая из меня невеста! В мои-то годы! Что вы там начали об идальго говорить?

Графиня наморщила лобик и несколько мгновений вспоминала, о чем распространялась пятью минутами ранее. Вспомнив, она продолжила с места «дисконнекта»[9]:

— Так вот говорю вам как специалист по истории. Официально не было прецедента, чтобы король брал в жены брюхатую девицу, а впоследствии усыновлял ее байстрюка... Риксдаг, парламент то бишь, будет весьма недоволен. Однако представители Пфальц-Цвейбрюкенской династии на Риксдаг всегда, грубо говоря, «ложили с прибором» — сожрет парламент и не такое. Тем более что мальчишка бесплоден...

Софья передернула плечами, на которых красовался темно-бордовый бархатный опашень, и задала очередной вопрос:

— А неофициально? Было ли что-то подобное в истории?

Графиня рассмеялась.

— Государыня, неофициально было что угодно. Да хотя бы история Элеоноры Аквитанской! Вам доводилось слышать об этой женщине?

— Нет, — чуть приподнялся бархат плеч, — чем она знаменита? Тише вы там горланьте!

Обряд свадебных торжеств пришлось почти полностью перекроить в соответствии с историческим моментом. Царица должна была венчаться в шапке Мономаха, с открытым лицом и без всяких предсвадебных церемоний и хохмочек навроде выкупа невесты и передачи отцовской плети юному жениху. Софьин батька уже добрых двадцать шесть лет парился в земле, а право шведского короля стегать плетью русскую царицу выглядело полной отморозью.

Но в остальном митрополит решил придерживаться традиции. С утра у кабинета царицы пели без умолку сенные девки, королевские сваты притащили с прибывшего из Стокгольма фрегата богатые гостинцы: сладости и драгоценности. Дворец государыни охранялся двойным караулом. В вестибюле (либо по-старому — сенях) засел Великий Сакелларий с дюжиной рынд (малая дружина царицы, ею восстановленная) и потягивал свежесваренное пиво урожая этого года.

Король Карл, которому на время пребывания в столице государыня предоставила в полное распоряжение свой летний домик на берегу озера, скучал. Третья неделя вынужденного безделья, политический брак, полное отсутствие охоты — все это сводило его с ума. Пипер испросил разрешения навестить какого-то знакомого купца в Пскове и отбыл, прибывшие давеча из Стокгольма «друзья жениха» — генерал Шлиппенбах и Эрик Пфальц-Цвейбрюкен (двоюродный брат короля) — бродили третий день по городу и пялились на его чудеса.

Король с утра пребывал в отвратительном настроении. Выпив три чашки кофе, он сидел в увитой хмелем беседке и читал по-латыни. Томик Овидия «Наука любви» застыл в шершавых пальцах короля раскрытым на тридцатой странице, двадцатилетний юноша-муж шепотом переводил на шведский прочитанное:

Жен мужья и жены мужей пусть ссорами гонят,

Словно меж ними в суде длится

неоконченный спор,

Это — супружества часть, в законном приданое

браке,

А меж любовников речь ласкова будь и мила.

Вам не закон приказал сойтись к единому

ложу —

Силу закона иметь будет над всеми Любовь.

Король вздохнул. На кой черт это все читать, когда брак у него — чистой воды политика, и о какой любви может идти речь, ежели невеста его старше вдвое, да еще и с пузом! Карл припомнил свои юношеские похождения, графиню Десмонт. Тоже ведь за тридцать было высокородной курве! У половины королей Европы в постелях побывала! Август, Людовик, герцог Мальборо, наконец, он — король Швеции. И ведь не противно ему было, после своего брата-короля! После дряхлого Людовика Четырнадцатого ему даже удалось несколько удивить Аталию — даму, годящуюся ему в матери.

Что-то его на грех потянуло. Зря все-таки он отослал ту черненькую служанку вчера вечером! Она весьма недвусмысленно намекала ему на вероятное продолжение знакомства в постели. К черту, что он мыслит французскими категориями! Девчушка откровенно задрала подол и заставила сидевшего три года на голодном пайке Карла смутиться.