Владимир Контровский - Нерожденный

На рассвете 23 октября японцы внезапно сняли поле и открыли ураганный огонь по позициям противника: они знали, что янки полностью отказались от огнестрельного оружия и в полной мере использовали своё огневое преимущество. А вслед за огневым валом в атаку пошли японские танки – как и положено в «классической» войне.

Генерал Паттон спешно погнал к фронту танковые бригады, поднятые по тревоге, но в двадцати милях от Сакраменто двигатели бронированных машин встали намертво: японские самолёты окольцевали атакованный участок «маревом», блокируя подход подкреплений. Паттон рычал от ярости и бил кулаком по танковой броне, но сделать ничего не мог: «магия синто» в который раз брала верх.

Бои в окружённом и разрушенном городе были ожесточёнными, но недолгими – при соотношении потерь один к двадцати много не навоюешь, а против танковой брони стрелы бессильны. О том, что творилось в Сакраменто, захваченном азиатами, почти ничего не было известно: слишком мало осталось свидетелей кровавого пира победителей. И единственным утешением для отважно сражавшихся и погибавших в чудовищно неравном бою солдат US Army было то, что все мирные жители успели покинуть обреченный город заранее, ещё до начала штурма.

Западный фронт был прорван не только под Сакраменто, но и ещё в нескольких местах; общие потери американских войск убитыми, ранеными и пленными превысили полмиллиона. Это была катастрофа – азиатская орда вырвалась на оперативный простор, затопляя Аризону, Неваду, Юту и Айдахо и выходя к границам Монтаны, Вайоминга, Колорадо и Нью-Мексико. По равнинам бывшего Дикого Запада расходились волны панического ужаса, и уже мало кто обращал внимание на плакаты, призывавшие «Останови его, и дело сделано!». Казалось, Соединённые Штаты Америки теперь может спасти только чудо; люди в отчаянии бросались к алтарям церквей, перемежая страстные молитвы самыми чёрными проклятьями – очень многие считали японское «супероружие» карой господней, ниспосланной за грехи тяжкие…

Американский военный плакат

Японский Генеральный штаб и ставка императора с удовлетворением восприняли сообщения о разгроме американских армий в Калифорнии и Орегоне, о прорыве фронта и о начале долгожданного наступления на восток Соединённых Штатов. Победа была близка, в этом уже никто не сомневался. И только один человек, которого звали Тамеичи Миязака, не скрывал своего беспокойства. Создателя «оружия богов» встревожило короткое донесение с фронта, затерявшееся в потоке победных реляций: «В ходе боёв в штате Айдахо потерпел катастрофу тяжёлый бомбардировщик специального назначения G10N «Фугаки». Причиной катастрофы стал внезапный одновременный отказ всех шести двигателей».

Мелкий осенний дождь сеялся на щедро раскрашенную жёлтым и багряным тайгу, обступившую маленькую приамурскую железнодорожную станцию, на мокро блестевшие рельсы, на кособокое строение с облупившейся штукатуркой, назвать которое «зданием вокзала» мог только человек с неуёмной фантазией. Двое солдат, накинув капюшоны плащ-палаток, неспешно шагали вдоль путей, не обращая внимания на падающую с неба воду – не велик-то и дождь, солдат не сахарный, не растает, а служба есть служба. Война – она рядом, рукой подать, а что не слышно орудийных залпов, так это из-за марева: оно, проклятущее, глушит все огнестрельные приспособы, от трёхлинейки до «катюши». И намертво глушит, пакость такая, хоть ты тресни. Хорошо хоть излучателей у самураев негусто, потому и сидят они смирно, а не лезут вперёд с криком «Банзай!». Но всё равно: война рядом, а потому – бди, солдат патруля, и смотри в оба. И солдаты бдили, хотя окрест не было видно ничего особенного – лес да шпалы, да промокшее серое небо.

Сырую тишину нарушило урчание мощных двигателей. С узкой дороги, уходившей в лес, к станции выползли два танка и «студебеккер» с кузовом, крытым брезентовым тентом. Три машины подъехали к станции и замерли, словно ожидая чего-то – или кого-то. И скоро стало ясно, кого они ждут.

Из-за поворота железной дороги появился паровоз, тянувший короткий – всего один вагон и одна платформа – состав. Паровоз не объявил о своём появлении гудком: он двигался крадучись, словно не желая привлекать к себе внимания. Поезд-недомерок шустро подбежал к станции и замер, выпуская клубы белого пара. И почти одновременно из вагона и из кузова «студера» горохом посыпались люди с автоматами – офицеры в синих с красным околышем фуражках НКВД.

– От так так… – пробормотал один из патрульных. – Интересное кино…

«Студебеккер», пофыркивая, как сытый кот, подался задом к платформе, на которой стояла какая-то конструкция: нечто вроде небольшой колонны или толстой трубы, лежавшей горизонтально. Труба эта, похоже, покоилась на какой-то подставке, но что да как, сказать было трудно: всё сооружение со всех сторон было тщательно укутано брезентом.

– Что за хреновина, а, Микола? – вполголоса спросил второй солдат.

– А я почем знаю? – отозвался тот. – Много будешь знать – скоро состаришься, хотя…

Он не договорил, но его товарищ понял недосказанное: нездоровый интерес ко всяким разным штукам, охраняемым бойцами НКВД, резко снижает у чрезмерно любознательных вероятность дожить до старости. И патрульные замедлили шаг, старясь не приближаться к станции: бережёного бог бережёт, небережёного конвой стережёт.

Энкавэдэшники сноровисто развернули «хреновину» поперёк платформы, закатили-задвинули её в кузов «студебеккера» и проворно залезли туда сами, как чёртики в табакерку. Сопровождавшие таинственный груз перебросились со встречавшими несколькими словами (о чём они говорили, патрулю не было слышно по причине расстояния), «тридцатьчетвёрки» залязгали траками, и через пять минут все три машины – танк впереди, танк позади, грузовик посередине, – скрылись в лесу, словно их тут и не было. Гул моторов затих.

Патрульные переглянулись. Обоим пришла в голову одна и та же мысль насчёт того, что могло скрываться под брезентом, – земля, как известно, слухами полнится, – однако оба предпочли не высказывать эту мысль вслух. Молчание – золото.

Уже в сентябре сорок пятого боевые излучатели поступали в войска дальневосточных фронтов десятками, но командование не спешило их использовать (хотя очень хотелось – генералы-фронтовики изумлялись при виде того, что вытворяли операторы «сталинских револьверов» на прифронтовых полигонах). Воспользовавшись затишьем в Маньчжурии, русские копили силы и готовили массированный лучевой удар, который должен был стать полной неожиданностью для японцев, занятых вторжением в Америку.