Великий реформатор - Денис Старый

У нас другой путь развития, это несомненно. Русский никогда не станет немцем и наоборот. Но чуточку прагматизма все же не помешало бы и нашей широкой душе.

Выбора у меня действительно не было, да я и сам чертовски спешил. План вырисовывался четкий: выдвинуться отсюда, пройти форсированным маршем через польские земли, зацепить краем Курляндию и в самом скором времени выйти к Пскову. До этого, конечно, отпустить к Смоленску и дальше на Москву всех тех мастеровых, что ехали с нами.

Мне нужно было лично разведать обстановку у взятого шведами русского города, а затем искать те наши регулярные полки, которые просто обязаны были прямо сейчас двигаться ему на выручку.

Я искренне поблагодарил министра за дальновидность, мы обменялись сухими, протокольными любезностями, и я направился обратно на флагман. Нужно было урвать хотя бы несколько часов сна перед тяжелой дорогой.

Утро выдалось суматошным, холодным и громким. Рассчитывали управиться быстро, но на деле погрузка растянулась до самого обеда. С кораблей по обледенелым, скользким сходням непрерывным потоком спускали тяжелые сундуки, бочонки с порохом, станки и людей. Голландские и французские мастера зябко кутались в плащи.

Было видно, что многие из них уже сожалеют, что решились. Но, ничего, прибудут на место, обогреем, «подогреем» серебром и жилищем. Вновь будут рады, что вырвались в Россию.

На пирсе нас уже ждал обещанный прусский обоз. Книпхаузен не обманул ни в цене, ни в качестве: повозки были добротными, лошади — сытыми и крепкими. Я расплатился с прусским казначеем звонким золотом, и работа закипела с удвоенной силой.

Мы грузились жестко, на маты я уже не обращал внимание. Лязгали железяки, скрипели повозки, спешно формировалась походная колонна. И что было особенно примечательно — за все эти часы на набережных и в окнах портовых таверн не мелькнуло ни одного сине-желтого шведского мундира. Книпхаузен сдержал слово: прусская стража, очевидно, просто заперла разъяренных скандинавских капитанов и их команды под жесткий арест, пока русские не уберутся из города.

Наконец, Глеб взмахнул рукой. Щелкнули кнуты, возницы закричали на лошадей, и наша колонна, оглушительно скрипя колесами по промерзшей брусчатке, тяжело двинулась прочь из Пиллау, оставляя за спиной стылое Балтийское море. Впереди нас ждала долгая дорога домой.

Война… И судя по тому, как даже кони то и дело спотыкались на оледенелых камнях, не столько Северная война началась, а как бы не Ледяная.

А может, лед еще сыграет свою роль в этой войне?

Ржев.

26 декабря 1684 года.

Русская армия под верховным командованием герцога де Круа продвигалась вперед мучительно, катастрофически медленно. И это при том, что в составе войск шли закаленные полки, ветераны, прекрасно знавшие, что такое настоящие марш-броски.

Никита Данилович Глебов, генерал-майор, командующий почти всеми, кроме только двух рейтарских конных полков, которые взял под свое командование герцог, понимал, что мог бы идти со скоростью в три раза быстрее, чем сейчас. При этом еще и делал снисхождение для пехоты.

Глебов дважды высказывался на Военных Советах, которые в первые три дня регулярно собирал де Круа. Но…

— Да, я услышал вас и ваше мнение важно, но напоминаю, что командующий здесь я, — вот такие слова неизменно, даже не потрудившись перефразировать, говорил герцог.

А после и советы закончились, так как командующий считал, что они бесполезные говорильни и трата времени, когда нужно спешить. Вот такая казуистика. Идут медленно, но на словах, так и спешат во весь опор.

В нынешних условиях, по схваченным легким морозцем, твердым дорогам, они легко могли бы преодолевать по сорок верст за один световой день и немного в темноте, если дорога очевидна — стоило лишь грамотно организовать питание и короткие привалы. А при нужде могли бы дать и больше. Но армия ползла, как сонная муха.

Сам Карл Евгений де Круа чаще всего восседал на своем породистом скакуне гордо, с выправкой истинного полководца. Он то и дело гарцевал перед строем, предпочитая показывать офицерам и нижним чинам, что он — бравый кавалерист, рубака и своего рода «отец солдатам». А еще, что ни снег, ни ледяной дождь, который как-то почти целый день лил, нипочем.

Вот только обмануть бывалых командиров, включая генерал-майора Никиту Даниловича Глебова, было сложно. Каждое утро и каждый вечер вся армия видела те роскошные, неподъемные походные шатры, которые раскидывались на бивуаках исключительно для того, чтобы главнокомандующий мог с комфортом отдохнуть. А вместе с ним — его личная свита: четыре музыканта, два шеф-повара и целая дюжина прислужников.

Там же были какие-то квартирмейстеры, которые чем занимаются, никто и не знал. А вот штабная работа, которая уже велась в русской армии, которую освоил даже далеко не молодой фельдмаршал Ромодановский, не велась вовсе.

Да, русские бояре тоже издавна имели привычку тащить за собой в поход огромные обозы с челядью, пытаясь воссоздать в полевых условиях уют своих московских усадеб. Но герцог, который на словах позиционировал себя почти простым, неприхотливым рубахой-парнем, в этом лицемерии явно перебарщивал. На фоне показной солдатской простоты подобные барские замашки воспринимались как откровенная ложь, да еще и исходящая от спесивого иностранца. Русские полки начинали тихо, но единодушно ненавидеть де Круа.

Никита Данилович Глебов, командующий большей частью русской кавалерии, честно пытался наладить с главнокомандующим хоть какие-то отношения. Хотя бы сугубо деловое взаимодействие. Но заносчивый иноземец, искренне считавший, что в военном деле существует лишь одно правильное мнение — и оно, разумеется, принадлежит только ему, — раз за разом высокомерно отмахивался от советов. А после, так и откровенно избегал общения с Глебовым, да и с другими русскими полковниками.

В конце концов, это поведение вызвало у Глебова такие яростные эмоции, что генерал-майор не выдержал и, запершись в своей палатке, написал прямое, резкое донесение государю.

— Ваше превосходительство, — негромко окликнули его со спины.

Дело было на очередном, совершенно бессмысленном и слишком затянувшемся бивуаке. Глебов обернулся и увидел ротмистра Карелина.

Генерал-майор прекрасно знал этого тихого офицера. А еще он знал его главную тайну: Карелин был не просто кавалеристом, он был соглядатаем от Стрельчина. Когда-то давно, еще во время Крымских походов, сам факт наличия шпионов в собственных рядах до крайности возмутил прямолинейного Никиту Даниловича. Тогда у него состоялся весьма жесткий разговор с Егором Ивановичем Стрельчиным.

Если бы между ними не было взаимного уважения, возникшего еще во время усмирения Стрелецкого бунта, то пролилась бы кровь, или разговор попросту не состоялся