Луиза-Франсуаза - Серпомъ по недостаткамъ
– Ну, а что же тебя в степь-то понесло?
– Не помню. Как на пароходе плыл, помню, как какой-то помещик уговаривал меня ему в имении машины наладить – помню. Денег-то у меня русских и вовсе не было, так что решил подзаработать по дороге. А то ведь родню найти – это сколько же денег-то нужно! А что потом было – нет, не помню.
– Ну и ладно, потом вспомнишь. А без денег – беда… небось твой помещик этот тебя и обобрал. Так верно он и не помещик был, а разбойник какой. А давай ножик твой трактирщику заложим? Хороший ножик, трактирщик рубля три даст, кабы не пять. Купим пшена мешок, или даже два, а потом деньги будут – выкупишь ножик. Трактирщик у нас свой, не зажилит.
– Наверное так и сделаем – ладно, фиг с ним, с ножиком, у меня и мультитул есть. – А ты вот расскажи, как тут люди живут, чем деньги зарабатывают?
Разговор мы продолжили во дворе: Дима что-то вырубал потихоньку из палок, я же просто сидел на каком-то обрубке бревна, прикрытым для мягкости сложенной овечьей шкурой, и вырезал себе деревянную ложку – Дима намекнул, что он бы и сам мне ее сделал, да времени нет. Все-таки похоже ничего серьезного я себе не отбил – задница еще болела, но уже гораздо меньше. Сидеть уже можно, вот ходить пока еще больно. Так что руки у нас были заняты, а языки – свободны, и мы активно ими пользовались. Правда я все больше слушал, лишь иногда задавая все новые вопросы.
И я узнал, что Ерзовка того (или нынешнего) времени была селом довольно зажиточным. И – очень большим, дворов поболее полутысячи, одно слово – волостной центр. Народ в основном занимался садоводством и огородничеством, хлеб, конечно, тоже сеяли, но не сказать чтобы много – степь "выпахали" и изгадили еще деды нынешних селян и чуть не три четверти земель вокруг были к пахоте практически непригодны. Однако почти каждая семья занималась еще и извозом – благо спрос на эту услугу на Астраханском тракте был высок круглый год, да зимой можно было вполне прилично заработать на заводах в Царицыне – но это если повезет работу найти. В общем, народ, по Диминым словам, не бедствовал.
Были, конечно, в селе и бедняки (у ним Дмитрий относил тех, кто жил впроголодь, чуть ли не умирая с голоду), но таковых было немного, в основном "бездельники" или, как и сам Дмитрий, "одинцы". То есть те (из молодежи в основном), кто как-либо разругавшись с родней, выделялся из семьи в отдельное хозяйство. Дмитрий "выделился" из семьи дядьев (сам он оказался сиротой с 12 лет, да у дядьев несладко было, вот по осени и ушел от них), и "обчество" ему по традиции помогло построить какой-никакой домишко и выделило землю. И, так же по "традиции", земля была "неудобной", или, если отбросить политкорректность, для земледелия мало пригодной. Собственно, сам он как раз позавчера на надел и съездил с землемером (это который с воплями умчался, как я понял), а на молнию поглядеть повернул чтобы хоть как-то развеселиться и развеять состояние охватившей его полной безнадёги.
Хотя сам себя он пока "бедняком" не считал: за зиму (точнее с прошлого сентября) заработал на заводе около восьмидесяти рублей, лошадь прикупил, по хозяйству кое-что. Но вот в селе народ имел иное мнение, и иначе, как "неуважительным" именем "Димка" его мужики и не звали. На что он сильно обижался.
Были в селе еще и "неустроенцы". Их никто бедняками тоже не считал, но и на богатых они никак не тянули. Потому что были абсолютно, беспробудно нищими и жили они лишь милостью общины. А вот бездельниками они не были: "неустроенцами" называли те семьи, которые "пока еще" не смогли отстроиться и, соответственно, завести хоть какое-никакое хозяйство после пожара семьдесят девятого года, в котором село сгорело почти полностью: из пятисот домов целыми осталось меньше сотни. Так что они пока жили у тех, кто побогаче был, за житье – батрачили, но наделы – сохранили. И, если свободная минутка выдавалась, на своих наделах работали. Вот только мало у батрака свободных минуток-то.
Узнал я кое-что и про местный агропромышленный комплекс. Комплекс был довольно сложен и, тем не менее, весьма уныл. Уныл в смысле его, комплекса, эффективности.
Быстренько пересчитывая в уме пуды в центнеры и десятины в гектары (последние для простоты один к одному), я прикинул что урожай в 8 центнеров пшеницы с гектара тут шел за рекордный, а четыре – за неплохой, рожь давала соответственно семь и три, ячмень – до десяти, но раз в пять лет, картошка же давала до ведра с сажени (это с трех метров примерно), да и то лишь по берегу Волги, и сажали ее совсем немного, да не крестьяне, а "огородники", которые ничем, кроме огородов, и не занимались. Так что большинство крестьян жило только зерном – причем именно "жила", на продажу оно почти не поступало – для себя лишь и сеяли. Крестьянин в год распахивал гектара, то есть тьфу, десятины три-четыре, и то если семья большая, на прокорм вроде хватало. При том, что четверть, а то и треть (чаще как раз треть) зерна шла на семена. Больше было просто не вспахать – сам же Дима планировал "поднять" десятины полторы, хорошо если две – но вряд ли. То есть с голоду в основном тут не мерли – это считалось по местным меркам "середнячество", но "на внешний рынок" село поставляло исключительно вишню – вишневые сады были тут поливными, да на них собственно вся доступная вода и уходила. Кроме же садов на поливных землях ничего не выращивали просто потому что были эти "земли" склонами оврагов и никакая пахота там была невозможна: все пахоты смыло бы дождями. В садах же росла почти одна лишь вишня, и в сезон ее крестьяне продавали в Царицыне рублей на тридцать, а то и на пятьдесят – правда, в урожайный год. А в неурожайный – рублей на пять, может на десять. Ну а в голод – в голод крестьянам вообще не до вишни было.
Скотины в селе было немало, причем больше волов и – еще больше – верблюдов, используемые в извозе. Коров же держали не столько для молока (хотя молоком и не брезговали конечно), сколько для разведения "на тягло" – то есть для выращивания тех же волов: на одну корову в селе приходилось по два вола. Овец в селе было вообще больше чем людей – их пасли в высохшей степи, свиньи же были наперечет и только у сильно зажиточных крестьян: жрут много. Лошади были в каждом приличном доме, но в основном для того же извоза. Дима же купил лошадку потому, что на пару волов денег не хватало, а на одном пахать (в отличие от одной лошади) невозможно. На лошади же много не вспашешь, но уж всяко лучше чем самому в соху впрягаться (а многие семьи, да чего уж – почти все – впрягались, нормально это было – есть-то всем хочется, а так и лишняя десятина запахивается. Ну, полдесятины уж точно).
Под пшеницу – пахали (сохой в основном – плуги в селе были меньше чем у четверти крестьян), потом тем же годом рожь озимую сеяли уже без пахоты – по жнивью, боронили только. Ну а потом – землю бросали, лет на пять-семь уходила она под залежи. Но урожаи все одно с каждым годом падали.