Проект «Сфера-82»: Цвет и слой - Станислав Миков

Громов смотрел на лист с явным недоверием.

— Ты хочешь сделать программу, которая сама себя настраивает таблицей.

— Таблица задаёт условия. Мы задаём ей условия опыта. Это обычная инженерная аккуратность: что проверяем, по какому правилу, с каким допуском.

— На Си это удобно.

— На ассемблере тоже можно, но чуть больнее.

Громов усмехнулся.

— Слово «больнее» принимается как техническое.

Морозов начал менять программу. Он не просто правил текст изнутри, а словно вынимал из него жёстко прибитые гвозди и заменял их винтами. Там, где утром стояло число, появлялось обращение к строке таблицы. Там, где проверка знала только один слой, возникал короткий поиск по номеру. Громов сначала молчал, потом стал задавать вопросы чаще.

— А если правило отсутствует?

— Пропускаем проверку и пишем в ведомость: слой без описания.

— Это будет выглядеть как отказ программы.

— Это рамки опыта. Мы прямо записываем: для этого слоя правило ещё отсутствует.

Громов поднял палец.

— Рамки опыта. Сам же запретил мне эти красивые слова.

Морозов зачеркнул свою запись и написал: «правило в таблице отсутствует».

— Согласен.

— А если запись повреждена?

— Твоя часть должна отсеивать повреждённую запись до моей. Сначала контрольное число, потом геометрия.

— А если контрольное число сошлось, но координаты бессмысленные?

— Тогда моя часть выдаёт замечание о порядке координат. Как шестая строка утром.

Громов кивнул. Он спорил уже не ради спора. Он проверял стыки, как проверяют пайку под лупой.

Через час они снова запустили программу. Теперь в проверочном наборе было десять строк и две строки правил. Морозов специально изменил допуск для одного слоя. То, что утром считалось ошибкой, теперь проходило как допустимое место; другой прямоугольник, на соседнем слое, получил замечание.

Громов откинулся на спинку стула и положил карандаш на стол.

— Вот теперь мне особенно интересно, почему ты раньше держался в стороне от программ.

Морозов отодвинул клавиатуру.

— Потому что до сих пор у нас было много людей, которые лучше меня писали на здешних машинах. Ты, например.

— Ответь прямо.

— Отвечаю прямо. На твоём ассемблере я пишу плохо. С ним я как в чужом теле. Я бы потратил больше времени и всё равно сделал хуже. А Си — другое дело. Он ближе к тому, как я привык раскладывать задачу: данные отдельно, правило отдельно, машинная хитрость отдельно.

Громов молчал.

— В моём времени так пишут очень многие, — продолжил Морозов тише. — Железо остаётся железом. Но большая часть работы уходит туда, где надо удержать сложность. Чтобы через месяц ты понял собственный текст. Чтобы Липатов мог сверить правило по бумаге. Чтобы одно изменение в таблице сохраняло машину целой.

— А ассемблер?

— Останется там, где каждый такт и каждый байт решают исход. В пуске, в обмене, в узких местах, где важна скорость. Но всё остальное будет уходить выше.

Громов усмехнулся, но взгляд у него стал серьёзным.

— Фортран умрёт?

— Долго и по-разному. Фортран ещё долго будет держаться там, где считают большие научные задачи. Алгол оставит след больше в головах, чем в цехах. Бейсики расползутся по школам и домашним машинам. А Си, по-моему, вырастет очень далеко. Дальше, чем ты сейчас готов поверить.

— Дальше чайников?

— Намного дальше чайников.

Громов взял карандаш, покрутил его в пальцах.

— Значит, я его недооценивал.

— Ты оценивал его как ещё один язык. А он может стать удобным инструментом между железом и большой программой. Опасным, требующим дисциплины, далёким от идеала. Но очень живучим.

— Ножом, значит.

— Именно инструментом, — сказал Морозов.

Громов снова посмотрел на экран. Там стояли сухие строки второго прогона:

«READ 10»

«RULES 2»

«CHECK 8»

«NO RULE 1»

«BAD GAP 1»

— Ладно, — сказал он наконец. — Делаем так. Ты пишешь проверку правил и таблицу допусков. Я пишу чтение зеленоградского файла, буферы и выдачу ведомости. Когда у тебя появится медленное место, я заберу его в машинный код. Когда у меня появится непонятное правило, ты объяснишь его на человеческом языке, а потом мы понесём Ланской и дадим ей разнести нас по делу.

— По делу можно.

Громов придвинул к себе чистый лист и в верхней строке вывел:

«СЛОЙ-81. Рабочее деление программы.»

Ниже он написал три пункта.

Первый: «Чтение НЦ и контроль записи — Громов».

Второй: «Проверка геометрического правила — Морозов».

Третий: «Ведомость замечаний — совместно с Липатовым».

Он немного подумал и добавил четвёртую строку: «Служебные программы КБ — Птицын, под отдельным присмотром».

— Чтобы Саша из обиды не полез туда, где ему рано, — пояснил он.

— Хорошо.

Громов ещё раз посмотрел на экран и вдруг сказал уже совсем иначе:

— Знаешь, Лёша, я пять лет думал, что ты у нас главным образом человек общей схемы. Видишь, куда всё должно идти. Иногда слишком далеко видишь. А сегодня ты впервые показал ремесло.

Морозов ответил не сразу.

За окном темнело. В соседней комнате Олег что-то негромко сказал Наташе, и через стену донёсся короткий смешок. В лаборатории пахло нагретой изоляцией от приборного стола и чаем, который кто-то забыл долить в стакан.

— Ремесло и спасает, — сказал Морозов. — Без него всё остальное — просто слова.

Громов взял лист с четырьмя пунктами и положил его в папку поверх зеленоградских материалов.

— Тогда завтра начну с программы чтения файла. А ты свою таблицу правил оставь здесь. Я хочу вечером ещё раз посмотреть, где твой Си раздувается.

— Хорошо.

— И сам транслятор оставь мне.

— Уже заинтересовался?

— Я его буду ругать профессиональнее. Для этого надо знать предмет.

Морозов улыбнулся, но промолчал.

На экране «Сферы-82» светились пять строк отчёта. Теперь у «СЛОЙ-81» появились две части: машинная, за которую отвечал Громов, и проверочная, написанная Морозовым.

Громов погасил экран, оставив машину включённой, и накрыл клавиатуру чистым листом бумаги. На листе он крупно написал: «ВКЛЮЧЕНО. ОСТАВИТЬ ДО УТРА».

Птицын, проходя мимо, остановился и прочитал надпись.

— Уже работает?

— Уже ошибается правильно, — сказал Громов. — Для первого дня этого достаточно.

Утром инженеры собрались у свободного кульмана в лаборатории КБ «Сфера». Горелов подтянул к доске табурет. Морозов пристроился