Кит Робертс - Павана

Трудно гадать, чем бы все закончилось — несомненно, попавший в отчаянное положение начальник военной полиции воспользовался бы Эленор как заложницей, однако девушка в решающий момент исхитрилась укусить руку солдата, который придерживал ее, и во второй раз за день упала с коня. Ей повезло — упала она на куст утесника, оцарапалась, но мигом вскочила и побежала прочь. Завязался короткий бой, в результате которого сэру Энтони и его головорезам пришлось сдаться.

Эленор прохромала к группе пленных. Уэрхэмские парни подбежали к ней, чтобы помочь, однако она отмахнулась от них. Миледи медленно обошла пленников по кругу, будто в полусне расправляя юбку на бедрах, отряхивая налипшую траву.

От гнева она была словно пьяная.

— Что ж, сэр Энтони, по дороге сюда я кое-что обещала. А у нас тут, на западе, свое слово держат…

Он быстро-быстро заговорил, спеша выторговать свою жизнь, но она смотрела на него, как будто начальник военной полиции объяснялся на неизвестном языке.

— Проси пощады у ветра, — сказала она врастяжку, словно задумавшись, — проси пощады у камней, у высоких морских волн… Может, они простят, но не я!.. — Эленор повернулась к сенешалю. — Повесить. За измену, за убийство.

— Но, миледи…

Она закричала на него, затопала ногами:

— Повесить!

Потом вдруг шагнула к ближайшему ополченцу на лошади и молча с такой силой потянула его за куртку, что он был вынужден спрыгнуть с коня. Эленор вставила ногу в стремя, влетела в седло — и была такова, прежде чем кто-либо успел ахнуть или остановить ее.

Она гнала лошадь, в исступлении молотя ее кулаком по шее. За ней скакал верный сенешаль, бросивший пленников на произвол судьбы.

Лишь в миле от замка она натянула поводья. Напрасно сенешаль надеялся, что дикая скачка успокоит госпожу. Эленор хватала воздух ртом — от ярости у нее спирало дыхание.

— Сэр Джон, — наконец прохрипела она, — до того, как наш народ вторгся сюда и в битве при Сантлахе покорил эти земли, эта местность называлась Гейт — потому что была воротами, которые запирали вход в глубь острова. Ведь так, да?

— Совершенно верно, — угрюмо отозвался он.

— Ну так вот… Пусть же она снова будет Воротами. Отправляйтесь к моим вассалам на Великой Равнине, а потом на север до Сарума. Затем в Дурноварию — и на восток до Боурна. Скажите им всем… — Леди Эленор на миг замолчала, потом горделиво выпрямилась в седле. Голос зазвучал звонко-звонко: — Скажите им всем, что настал час платить десятину клинком и пулей. Скажите им всем, что Ворота закрыты, что ключи теперь у Эленор… — Порывистым движением она сняла с пальца перстень с печаткой. — Возьмите мое кольцо и ступайте!..

Сенешаль схватил ее за плечо, развернул к себе и посмотрел прямо в безумные глаза.

— Госпожа, — твердо сказал он, — понимаете ли вы, что это объявление войны?..

Эленор сбросила его руку. Ей не хватало воздуха.

— Так пойдете вы, — выкрикнула она, — или мне послать кого другого?

Он ничего не ответил, тронул лошадь каблуками и галопом поскакал на север по уэрхэмской дороге — только пыль заклубилась за ним.

А миледи с гиком погнала коня в сторону своего замка…

Сообщения о происшедшем понеслись в Лондониум — к королю Чарлзу, но оттуда семафорные крылья принесли известие, что монарх уже отбыл в Новый Свет. Подлый замысел сэра Энтони был верно приурочен: хоть и ходили разговоры, что гильдия сигнальщиков каким-то сверхъестественным способом может связаться с другим полушарием, никто не слыхал даже о сверхъестественном способе связаться с кораблем в море. Тем временем приспешники начальника военной полиции метались по улицам Лондониума, грозя стереть бунтовщиков в порошок, выжечь крамолу огнем и мечом, а Генрих Рейский и Дилский, по прямому указанию из Рима, собирал силы для похода на Корф-Гейт.

Предсказанное Эленор сбылось: в отсутствие короля все шавки выползли из нор.

Трагическая ирония происходящего заключалась в том, что весь сыр-бор загорелся из-за административной ошибки — дурацкого налога, официально признанного ошибочным, — но кто же теперь вспоминал, из-за чего все началось!

В Дорсете ее милость столкнулась с немалыми трудностями. Ей ничего не стоило набрать добровольцев в своем крае, простые люди стекались толпами под ее знамя. Но армию надо было кормить, где-то размещать, одевать-обувать. Только кипение гнева давало ей силу в продолжение многих дней трудиться со своими командирами и челядью, составляя списки необходимого, изыскивая средства. Первейшей заботой были деньги — ради этого она направилась на север, в Дурноварию.

Как прошла беседа между ней и ее престарелым дедом — о том никому неведомо, однако в течение целой недели локомотивы с темно-бордовыми полосами на боках бесплатно возили в Корф-Гейт самые разнообразные припасы. Они подвезли муку и зерно, живой домашний скот, засоленное мясо, ядра и порох, пули для мушкетов, канаты и фитили, машинное масло, керосин и смолу. День и ночь гремели цепи лебедок, работали подъемники, приводимые в движение ходящими по кругу осликами, — припасы поднимали на макушку горы, за внутреннюю стену. Эленор не представляла, поддержит ли ее остальная страна, пришлют ли еще помощь, поэтому исходила из худшего и забивала дворы замка провиантом, боеприпасами, расселяла всех мужчин, приходящих с намерением постоять за нее. Было уже не протолкнуться от добровольцев.

Вот как случилось, что лорд Генрих прибыл к отлично готовой к осаде и бою крепости, решившей стоять до конца.

Вечером того дня, когда произошла бойня у ворот, Эленор вызвала сенешаля в свои покои. На ее лице была разлита смертельная бледность, под глазами залегли глубокие темные круги. Она указала ему на кресло, а сама молча сидела у камина, глядя на пляшущий огонь и скачущие тени.

— Вот что, сэр Джон, я долго думала… и в душе возношу хвалу тому, что произошло сегодня утром. Так-то. Я раздавила этого римского слепня. Вы не находите, что это замечательно?

Он молчал, и Эленор сперва рассмеялась, потом закашлялась.

— А что тут говорить, — сказала она с горечью. — Перед моими глазами до сих пор стоят эти… во рву… и те, на дороге… Все остальное кажется нереальным.

Он снова ждал — понимая, что словами делу не поможешь.

— Я прогнала отца Себастьяна, — продолжала Эленор. — Он заявил, что мне не будет прощения за содеянное, разве что я босой приду в Рим. Ну я и предложила ему уйти по-хорошему: коль скоро прощения не будет, то, оставаясь, он берет на душу смертельный грех. Что до меня, то я знаю, что проклята, ну и пусть; я же первой себя прокляла, мне не нужно дожидаться, когда это сделает какойнибудь бог. Конечно, это были страшные слова. Я произнесла их нарочно, дабы уязвить отца Себастьяна… но потом мне стало ясно, что я говорила серьезно, никакая я больше не христианка… Я сказала, что воздвигну на место Христа старых Богов: хотя бы Тхунора и Вотана, а может, и Бальдура; ведь когда я была маленькой и сидела у него на коленях, он сам рассказывал, что Бальдур всего лишь предтеча Христа, что в легендах было много богов, истекавших кровью. — Она в сердцах налила себе вина. — Ну а потом большую часть дня я провела за бутылкой. Пробовала напиться. Не получается. Я вам отвратительна?