Сергей Байбара - Цветы на камнях
Сергей не успел пройти и ста метров, как ему уже предложили купить пачку старых стодолларовых бумажек (на растопку), «практически новые» джинсы (с подозрительными бурыми пятнышками на колене), женские шелковые чулки (наверное, поверх ОЗК надевать), автомобиль УАЗ, новые (опять же) сапоги, ящик с ОЗК (это интересно), универсальный американский противогаз, пачки настоящих довоенных сигарет разных марок, упаковку презервативов (ага, почти нераспечатанных), снять девочек (которым на троих сто двадцать лет), потом предложили кожаную куртку, ветровое стекло от «Урала», набор авторучек, куски брезента, кухонные приборы, игрушки, потрепанные страницы из порножурналов (по патрону за страницу, однако!), счетчик Гейгера… И прочее, и прочее, и прочее… Мимо одного лотка, правда, Сергей не смог пройти. На деревянном щитке под пыльным стеклом были выложены в ряд чудесные курительные трубки самых разных форм и размеров.
— Заходи, дорогой, хороший товар! — тут же прицепился к Сергею хозяин трубок, мужчина лет сорока в синей бейсболке. — Сразу вижу знатока. Покупай, слушай, не пожалеешь!
— Да уж, хорошие трубки. Красивые… — только и сказал зачарованный Сергей.
— Знаешь, я тебе так скажу… Весь базар обойди, весь Цхинвал объехай, но больше таких трубок не найдешь! — похвастался продавец. — Меня весь Кавказ знает! Весь мой товар, на любой вкус, на любую цену! Выбирай!
А потом важный мастер трубочных дел прочитал Сергею целую лекцию о роли трубок в обществе:
— Трубка — это престижно! Хорошая трубка хранится несколько поколений, как реликвия! Ну что это такое, — скрутил бумажку, насыпал, свернул?! Ты же не пацан сопливый, ты мужчина солидный, отец семейства! Вспомни Сталина, какая о нем память осталась? Усы и трубка!
В общем, Сергей сдался… Выбрал он себе трубку кофейного цвета в виде головы дракона. Продавец запросил восемь патронов. Сергей, не колеблясь, выложил требуемую сумму на стол.
— Даже не торгуешься?! — удивился продавец.
— Нет, а зачем?
— А удовольствие от покупки?! — засмеялся тот.
Сергей взял трубку, сунул ее в нагрудный клапан. Собирался уйти, однако два дюжих молодца, по-видимому, работники трубочника, преградили ему путь.
— В чем дело?
— Подожди, дорогой, проверить надо, — сказал хозяин лавки.
Он достал из-под прилавка автомат АК-74. Выбрал наугад один из патронов, отданных Сергеем в качестве оплаты. Вставил в магазин, передернул затвор. Направил ствол в воздух. Выстрел, как плеть, ударил по ушам. Проходящие мимо люди, правда, не обратили внимания на столь обыденное дело.
— Все в порядке, — сказал торговец. Затем он сказал что-то на незнакомом наречии своим амбалам, и те послушно расступились.
— Деньги проверяете? — спросил Сергей.
— Да, приходится, — кивнул головой трубочник. — В последнее время немало случаев, когда всякие …. (видимо, неприличное слово на своем языке) стали расплачиваться негодными патронами. А ты человек новый, я тебя не знаю. Хочешь, еще что-нибудь возьми. И друзьям скажи, — если кому нужна хорошая трубка — веди сюда, к Курбану из Нальчика. Для всех товар найдется!
Сергея как гвоздем прибило к земле.
— Вы говорите, что вы из Нальчика?!
— Ну да! С самого детства там живу! Ты ведь знаешь, кем я был до Войны?
— Кем?
— Футболистом! Команду «Спартак-Нальчик» помнишь?!
— Нет. Я футболом не интересовался, — на всякий случай соврал Сергей.
— Жаль. Я в основе играл. Меня перспективным форвардом считали. Даже называли кандидатом в сборную. А потом… Переквалифицировался в мастера, стал трубки делать. А что? Ходовой товар…
— Слушай, Курбан. Я тебе еще пять патронов накину, только расскажи, что с Нальчиком? Что вообще с Россией?!
— Зачем мне деньги за разговор? Я и так расскажу. Знаю-то я немного… После удара была зима. Долгая зима… Холодная… В итоге в Нальчике осталось едва ли тысяча человек… те, кто выжил, разъехались по селам, уехали в горы. Хочешь знать, что с Россией? Да кто его знает? Но люди говорят, что связи больше не было. Ни с Москвой, ни с Ростовом, ни с Краснодаром. А потом началась борьба за власть… Кабардино-Балкария раскололась на три части. Я кабардинец из Нальчика. Есть еще кабардинцы из Княжества. Князем у них бывший ментовский генерал, замглавы МВД республики. А у балкарцев — своя власть. Северная Осетия, — там так и остался президент. Но на них давят нохчи. Нохчи после войны сильно поднялись. Московской власти теперь нет, никто контртеррористические операции проводить не будет.
— А что севернее? — спросил Сергей.
— А вот севернее не знаю, — сказал Курбан. — Ставрополье, по-моему раскололось на удельные княжества. Там и нохчи, и армяне, и казаки, и бандиты, и еще непонятно кто… так люди говорят. А больше я и не знаю ничего.
Сергей поблагодарил бывшего футболиста и в благодарность купил у него еще одну трубку. Для Тенгиза. Пообещал, что обязательно расскажет своим товарищам про его лавку. Попрощался и пошел дальше…
Спустя еще метров триста, Сергей увидел еще одну сцену. Настоящий аукцион. На каменном парапете бывшей лестницы какой-то мелкий клоп в остатках дорогого пиджака вел торг. Напротив него стояли огромные картины в дорогих золоченых рамах. Карлик в азарте выкрикивал название картины, называл цену. А стоящий напротив него толстяк в вельветовом костюме, в красной шапочке, наподобие турецкой фески, с удовольствием эту цену повышал. Толстяка окружали громилы-охранники в камуфляже, не позволявшие никому занять место рядом с их господином. Да и желающих, видно, не было. Под конец карлик завопил: «Продано!». Толстяк сделал жест рукой, и один из охранников поставил у ног карлика цинк с патронами. А обратно стащил картину в золотой раме, на которой была изображена женщина в розовом платье, читающая книгу. Зеваки вокруг кричали, свистели и аплодировали.
Сергей решил, что здесь что-то типа аукциона, где местные богачи приобретают оставшиеся произведения искусства. Но все было не так просто. Получив купленную картину в свое распоряжение, глаза богача просто налились кровью. Он восхищенно заорал на весь базар:
— Картина из Третьяковской Галереи! Прошу любить и жаловать!
Затем толстяк выхватил кривой кинжал и вонзил в полотно. Толпа заревела от восторга. А толстяк, пуская слюни от восторга, хрипя, как кабан, полосовал картину на части под общий одобрительный гул. Превратив произведение искусства в лоскуты, толстяк взял у кого-то из челяди топор и принялся рубить раму. Затем он, раскрасневшийся, потный, но счастливый, схватил уцелевший фрагмент рамы, поднял над головой, торжествуя: