Владимир Поселягин - Осназовец

Все засмеялись, мимика у того действительно была забавная.

— Ох, Антоха, — покачал головой старшина.

— Идем, я сам чуть не сутки не ел, кишка с кишкой играет и вальс танцует.

Мы прошли к богато разложенному столу и, рассевшись вокруг, стали готовить: кто заметно зачерствевший хлеб резал, кто банки вскрывал, кто еще что нужное делал.

— Откуда аппарат? — спросил старшина, кивнув на самолет.

— От немцев, вестимо, — ответил я и, достав из банки сосиску, постучал ею о край, встряхивая, и положил на кусок хлеба. — Угнал ночью.

— Расскажешь? Ты, кстати, не представился.

— Фамилию говорить не буду, не положено нам. Сержантом зовите. Это мое звание.

— А в петлицах почему тогда младший?

— Не моя гимнастерка, моя в самолете сгорела.

— Уже интересно, — набив полный рот, старшина стал яростно жевать, кивнув в знак готовности выслушать, остальные тоже пододвинулись поближе, ловя каждое слово.

— Значит, так, — начал я вешать лапшу на уши, — как только наш самолет был подбит над передовой, так остальные попрыгали за борт, когда загорелось одно крыло и хвост, а я остался один, с ужасом глядя на измочаленный осколками парашют. А самолет падал… Я ведь в аэроклубе учился на одномоторном самолете, а тут с двумя, он сложнее в управлении. Но прыгнул за штурвал и стал планировать. Покинуть самолет я не мог, парашюта не было, запасного тоже, шанс только один — сесть на вынужденную. Ночь, не видно ничего, смог сесть на разваливающемся самолете, тут просто повезло, честно скажу. Из кабины выскочил, салон горит, ну и, прикрываясь рукой, рванул к двери и наружу, благо она открыта была. Успел только мешок, что у кабины лежал, прихватить, и все. Комбинезон весь в дырах, да и форма тлеет. Так что я отбежал подальше, скинул все и остался в одном исподнем. Залез в мешок, а там форма и гражданская одежда для нашего радиста. Мы с ним одной комплекции. Оружие в салоне осталось, сгорело, в кобуре только пистолет, да глушитель к нему имелся в комплекте. В общем, оделся в гражданку и побыстрее ушел от обломков. В кармане была пачка спецсредства, посыпал следы, чтобы с собаками не нашли. Ну, а дальше долго шел и под самую ночь на пост жандармов наткнулся, и они меня за деревенского приняли…

— Подожди, а почему ты своих искать не пошел? — не понял старшина.

— А куда? Я пока планировал, километров на двадцать от них улетел, к тому же они у передовой самолет покинули, а там немецких войск, как вшей, загоняют.

— Ну ладно своих искать не стал, а зачем тогда в тыл к немцам уходишь?

— Старшина, не знаю, как у вас, а у нас, если жив хотя бы один боец группы, задание должно быть продолжено. Нас в глубине тыла противника должны были выбросить, а сбили-то на передовой. Так что один я остался, а задание нужно выполнить.

— Что за задание и куда летишь, спрашивать не буду, вижу, что не скажешь. Что дальше-то было? Очень уж интересно узнать.

— Ну, дальше просто было. Идти пешком мне быстро надоело, а топать несколько сотен километров желания не было никакого, поэтому я решил узнать у жандармов, где тут ближайший аэродром, немецкий я немного знаю…

Дальше я стал рассказывать, что узнал у жандармов, как затрофеил оружие и мотоцикл, катался к истребителям. Осматривал подходы, потом метнулся к штурмовикам, и как ночью в дождь, используя немцев-бурлаков, угонял самолет. Партизаны катались со смеху, мой погодок Антон даже подавился, из-за чего несколько раз от души получил по спине от соседа.

— …ну, а когда заметил полянку, сразу совершил посадку. Повозился с самолетом, только позавтракать решил, а тут вы, — закончил я рассказ.

— Да уж, я такого за всю войну не слышал, — вытерев слезы, сказал старшина. — Кстати, какой у тебя позывной?

— Это у меня не первая выброска, третья, если точно. «Леший» я.

В осназе появилась традиция, пока первый боевой выход не совершишь, позывной не заработаешь, так что вопрос старшины был с вывертом. Знал он про эту традицию.

— Я так и понял, что ты из осназа, — удовлетворенно кивнул старшина. — То-то так к нам ловко подкрался, как леший прям. Сам-то кто по специальности?

— Снайпер, смежные профессии — подрывник и пилот.

— Я у тебя вот что спросить хотел. Зачем ты тех немцев живыми оставил?

— Я слово дал, а я его держу. Они помогли мне выкрасть самолет, я оставил их в живых. Война войной, а слово держать надо. Потеряешь его — потеряешь себя. Мне это командир нашей базы сказал, я запомнил, хорошо сказано.

— Когда дальше летишь?

— До обеда прикорну, сутки на ногах, и взлечу. Вот только…

— Что? — посмотрел на меня старшина. — Говори, мы своим всегда поможем.

— Задание у меня, а я все потерял. Оружие имеется, частично одежда тоже есть, но нужен еще один комплект. Я бы махнулся на форму, она мне как раз и не нужна.

— Антон? — посмотрел на своего подчиненного старшина.

— Снимать, или в землянку сбегать? У меня там есть запасы, — сразу предложил тот.

— Я в обед полечу, успеешь сбегать, — кивнул я и глянул время. Покосившись на старшину, я снял часы и протянул ему. — Подарок.

— За что? — поинтересовался тот, беря их в руки.

— Новые они, выдать меня могут, у меня запасные есть, с жандармов снял. Кстати, их оружие мне тоже особо не нужно, хватит пулемета в самолете. Так что, считай, те четыре автомата и два «МГ» с боезапасом отдам. Пистолеты, извини, самому нужны.

Антон уже давно убежал, так что остались мы вчетвером. Закончив с завтраком, двое бойцов стали собирать все, что осталось, в трофейный ранец, а мы со старшиной и еще одним бойцом подошли к самолету, и я открыл боковую дверцу со стороны пилота. Протиснувшись в салон, я стал подавать старшине тяжелые стволы пулеметов, банки с боезапасом, автоматы, чехлы с магазинами, гранаты, ранцы и даже три прорезиненных плаща выдал, один оставил себе.

— Картами поделишься? — спросил танкист, наблюдая, как я достаю из сидора трофейные часы, надеваю их на руку и подвожу, определяя время по солнцу. — О, радиостанция, она нам тоже пригодится.

— Местными поделюсь. Не жалко, мне Киевской области нужны, их оставлю.

— То дело, — с удовлетворением кивнул старшина. Он подумал, что я случайно выдал, куда направляюсь.

Бойцы сложили вооружение общей кучей, двое уже примеривали на себя, вешая чехлы с автоматными магазинами и перезаряжая «МП». Не сами, а с разрешения командира.

Потрогав сушившуюся на солнце одежду — поднявшееся солнце уже доставало до нее, я пробормотал:

— Подсохло.

Скинув форму и аккуратно сложив ее кучкой и положив сверху фуражку, я переоделся, взял в руки немного влажные внутри сапоги и, ступая босыми ногами по траве, убрал обувь в салон самолета, заодно повесил портянки сушиться на стойке шасси.