Андрей Лазарчук - Все, способные держать оружие…

Их уже нет. Однако возможно, что оставшиеся в живых террористы имеют атомную мину «Тама», которой попытаются заминировать подземные помещения Измайловской иглы, сообщающиеся с внешним кольцом подземки. Не исключено, что минирование уже состоялось. Желаю успеха, коллеги.

Ну, все. От вчерашнего, так и не дочитанного «Садового кольца» я оторвал полоску с адресом и телефоном редакции, подсунул ее под прозрачное окошечко на кассете.

Протер кассету и камеру, сунул кассету в карман спящему Вахтангу, камеру — в свою сумку. Избавлюсь по дороге. Так, теперь последнее… Рядом с кострищем я вырыл небольшую — на две пригоршни песка — ямку, положил на Дно блок памяти, сломал предохранительный язычок и вдавил кнопку ликвидатора. Снова засыпал песком. Через несколько секунд песок побелел и задымился. Это надежде, чем размагничивание. Все? Похоже, что все.

Можно трубить побудку.

— Эй, парень!

— А? — Вахтанг распахнул глаза. — Что? Что случилось?

— Не знаю, — сказал я. — Просто ты спишь не в самом удобном месте. Тебе куда, на поезд?

— Да… на поезд… — он добавил что-то по-грузински махнул рукой и медленно встал, озираясь. — Как я сюда попал?

— Тебе лучше знать… Но если хочешь успеть на поезд — то надо торопиться. Идем?

— Идем, — сказал он.

Мы выцарапались по невысокому, но крутому склону овражка наверх. Туман расслоился: лощинка была полна им до краев, а здесь он подвсплыл вверх — так, что видимость вперед и в стороны открылась, а кроны деревьев, стоящих вдоль невысокой насыпи грунтовой дороги, размывались и исчезали. Остро пахло травой, землей, водой — всем сразу. Потом вдруг над головой возникло медового цвета свечение: где-то там, по другую сторону Москвы, солнце поднялось выше дымки, выше облака, скопившегося за ночь над городом, выше…

— Красиво, — сказал Вахтанг. — Знаешь, так бывает в горах, в горных долинах…

Ты был на Кавказе?

— Нет, — соврал я.

— Значит, не видел… — он вздохнул сочувственно.

— Чем ты занимаешься? — спросил я.

— Занимаюсь? Я? Я занимаюсь… русской филологией. Да, русской филологией. — Он замолчал, нахмурился. — Извини, у меня что-то… Мы ведь знакомы?

— Более-менее. Позавчера, у костра — помнишь? Вино, песни…

— Да-да-да, помню, конечно же!

Сейчас в памяти его зияла приличных размеров дыра. Ни сознание, ни подсознание человека не могут мириться с таким положением, и заполнение этой дыры идет очень интенсивно. В пожарном порядке ее заваливают обрывками прошлых воспоминаний, фантазий, снов, пройдет час-два — и все они склеятся, соединятся, срастутся в, быть может, причудливую, но вполне законченную и логичную картину. В поезде он найдет в кармане кассету с адресом и вспомнит, что именно поэтому едет в центр… и так далее.

Мы вышли на ровную, хорошо убитую грунтовку и бодро потопали вперед. Отсюда было минут пятнадцать ходьбы до платформы, у которой останавливаются поезда, везущие рабочих из шлафтревиров к большим заводам. Человеку без документов сейчас нет более надежного способа попасть в центр города… конечно, ничего страшного не СЛУЧИТСЯ, если его возьмут по дороге, но лучше, чтобы кассета попала к журналистам.

Оставшийся путь мы прошли молча: он «вспоминал» себя, а я ему не мешал. На платформе было десятка два человек, и, хотя поезд был набит, как бочка сельдями, Вахтанг втиснулся в дверь. Я помахал ему рукой и перешел на противоположную платформу. Встречный поезд подошел минут через семь.

— Во, — сказал фарер. — Наконец-то. А старики яйцами трясли — сушь, мол, сушь…

Мы врезались в стену дождя, как в настоящую стену. Звук ударов капель по стеклу заглушил звук мотора, под колесами ревела вода. Видно было, как она бурлит, не помещаясь в переполненных кюветах.

— А вот только не было бы хуже, — продолжал фарер. — Посмывает все к пропащей матери…

Водяная пыль как-то прорывалась в кабину и кружилась, не оседая. Все машины на шоссе плелись медленно или вовсе стояли, лишь наш восьмиколесный дредноут пер по третьей полосе, презирая стихию.

— А вообще-то тебе куда? — спросил фарер. — Под такой ливень высаживать — не по-русски получается. А возле того танка никакой крыши на километр…

— Да, там с час ходьбы. Ферма Сметанина, не слышал?

— Неважно, покажешь.

— Так ты меня что, до места довезти хочешь?

— Нет, если ты против…

— Не против, конечно, только с какой стати?

Так… — он пожал плечами.

Я подумал вдруг, что до сих пор не знаю его имени. Как, впрочем, и он моего.

Дорога. Обычное дело.

Навстречу с ревом пронесся красно-черный двухэтажный «хефлинг». Следом — еще один. Мне показалось, что за непрозрачными снаружи стеклами мелькнули детские мордашки. Фарер мотнул головой:

— Детишек из лагерей забирают. Волнуются родители…

— У тебя-то есть?

— Жена на восьмом месяце…

— О-о…

— То-то и оно. Короткие рейсы беру, чтобы день-два — и назад. Денег почти никаких, конечно… не то что раньше: до Владика и обратно — семь с половиной плюс за скорость полторы-две. Дом построили без долгов, обставили, прошлым летом в Ницце два месяца… отец с матерью приезжают — плачут. Ну, мол, за что боролись и все такое… долгая песня. И жалко их, и зло иной раз берет. А жену я, можно сказать, на дороге нашел: выпал фрахт в Грецию — ну, понятно, через Румынию. А в Румынии дороги плохие, узкие, машин много — еле тащимся. Девчонки две голосуют, никто их не берет, ну, а мы подобрали… Так и съездили в Салоники, обратно приезжаем — одна сошла, а другая не хочет, да и я ее отпускать не хочу — прилипли друг к дружке, и все. Что делать — поехали домой, А я тогда в казарме жил, копил деньги на этого вот крокодила, — он похлопал по баранке, — пять человек в комнате, и никуда не денешься. Месяца три мы так прожили, спать всем мешали, потом уж смогли отдельную комнатку снять. Ну, дальше — больше… а детей все нет и нет.

Куда только не обращались. А в Ницце подружились с иркутским фирмачом, он говорит: какие проблемы! Оказывается, есть специальный курорт где-то в горах, от Иркутска еще два часа вертолетом. И в сентябре она туда полетела. Месяц пробыла, вернулась, а в ноябре уже — ага! Попалась! И вот теперь бы только жить и жить, черт бы всю эту заморочь побрал…

— Да уж… — я почесал лоб. Мне вспомнилась Тува.

— Вот он, твой танк, — сказал фарер.

На постаменте из фальшивого гранита стоял старый танк Т-1У: высокий, угловатый, с похожей на кукиш башней. На задранной вверх короткой пушечке висели, как венки, бухты проволочного корда от сгоревших шин. Даже сквозь дождь было видно, какой толстый слой жирной копоти покрывает броню.