Артём Рыбаков - Игрушки. Выше, дальше, быстрее

– Какая? – спрашивает он.

Показываю, что хочу проползти вдоль дома, а они, демонстративно уходя, должны выманить полицая из дома, а его сработаю. Жестом показав, что он понял меня, Люк крикнул в сторону дома:

– Эй, хлопец, а как ты уходить будешь? А я пополз вдоль дома. Из глубины комнаты донёсся всё тот же сипатый голос:

– А вы сей момент винтари и пистоли покидаете, и вдоль улицы пойдёте себе…

– Ага, разбежался один такой об стену! – это Люк.

– Чего? – не понял сипатый.

А я всё ползу и ползу… Левая нога мозжит, пот лицо заливает, а я ползу. Стоп!

А ведь гад-то этот – от меня метрах в двух, не дальше, сипит. То есть я сейчас – в аккурат под тем окном, у которого он стоит. Помахав рукой Люку, я показал ему, чтобы он продолжал забалтывать противника.

– А того! Где гарантия, что ты по нам не выстрелишь?

– Чего? Не боись, не стрельну! «Ага, стоит в простенке, прямо у стены». – Определил я.

– Давай так, я сяду на мотоцикл и уеду, а напарник мой покараулит, чтобы ты глупостями не занимался.

Я нежно кладу ППД на землю, и вытягиваю из кобуры ТТ. Взвожу курок «Интересно, где заложница эта?»

– Не, начальник, плохо ты торгуешься! Я этой девке мозги сейчас вышибу, чтоб ты думал быстрее…

«Чёрт, он же время тянет, в расчете, что на стрельбу немцы среагируют!» – осеняет меня.

Пытаюсь сесть на корточки. Из-за раны левая нога слушается плохо, но пока держит. Так, подоконник метрах в полутора от земли.

Внезапно в доме бахает винтовочный выстрел, и раздаётся истошный женский визг. «Вот гад!» – Я выпрямляю обе ноги.

– Не зассал началь…

Бах! Пуля входит полицаю под подбородок. Ох, не зря я в своё время настрелял в МП-8 себе второй разряд.

– Зельц, пулей сюда! – ору я.

Из палисадника, как медведь из малины, выламывается Люк. Оба бегут к дому, а я сползаю по стене. Люк ломится в сени. Зельц останавливается передо мной:

– Товарищ старший лейтенант, Антон, что с вами?

– Да, ногу немного зацепило.

– Я… я сейчас перевяжу вас.

– Не надо. Я уже сам справился. Ты лучше на двор сходи, там мужик какой-то валяется. Вроде, живой был.

Подобрав ППД, я опёрся о стену и встал. «Надо посмотреть, кто там такой продвинутый был, что заложников догадался взять…»

С некоторым трудом – адреналин из крови уже улетучился, я дохромал до сеней и, взобравшись по лестнице, вошёл в дом.

В большой, когда-то чисто убранной комнате, я увидел Люка, бормочущего что-то успокаивающее молодой девчонке, которая сидела на полу у русской печи, обнимая двух мальчишек лет четырёх. На печке я заметил следы от пулевых попаданий. Застреленный мной полицай лежал на полу, вытянувшись во весь рост. Рядом валялся обрез трёхлинейки.

«Мда, дядя, желание покуражиться сыграло с тобой злую шутку. Если бы ты не жахнул в печь, желая поторопить Люка, может и был бы у тебя шанс опередить меня. И уж точно, ты бы от окна не отвлёкся». – Подумал я, усаживаясь на лавку.

– Сань, слышь, а чего вы пальбу открыли? – задал я Люку, давно волновавший меня вопрос. – И что с рацией твоей?

– А, я сам дурак. Аккумулятор посадил. Видимо забыл ночью выключить. А со стрельбой… Это у Зельца нервы не выдержали. Падлы эти, – кивок в сторону трупа, – дядьку. Ну, что нас молоком по утру угощал – к стене колышками прибили. А он – мужик пожилой уже был, вот у него сердце от боли не выдержало. Что-то ухнуло у меня в груди.

– За что его так? – просипел я не хуже, чем застреленный мной полицай.

– Это я виновата… – всхлипывая, сказала вдруг девушка. – Дура яааааа….

– Так, гражданочка, давайте без рыданий! – попытался вернуть разговор в конструктивное русло Саша.

– Яааааа, бинты постиралаааа, и на забор по привычке повесилаааа… – захлёбываясь проговорила девчонка.

– Дядькоооо Остап увидел, и пошёл их снимать, а тууут немцы в деревнююю приехалиии… Вот он и пошел их молокооо… угощааать…

– Так, девонька, плакать позже будешь, а сейчас по порядку рассказывай! – прикрикнул я на неё.

Странно, но подействовало, а может, это немецкий плащ мне солидности придал, но девушка вытерла глаза и продолжила уже более внятно:

– Немцы уехали, но тут как раз этиии гады приехалииии, – и она показала рукой на труп. – А Федька, ко мне давно уже приставал… Ещё до войны, когда я к дядьке Остапу на каникулы приезжала.

– С этим понятно… – прервал я её, а бинты-то откуда?

– Так у нас в сарае лейтенант раненый отлёживался. Танкист он. «Так вот почему форма серая…» – понял я…

Стукнула входная дверь, и в сенях послышались шаги. «Зельц, скорее всего. Что-то быстро он…» – подумал я.

– Товарищ лейтенант, помогите мне, пожалуйста! – донеслось из «деревенской прихожей».

Люк, не задавая лишних вопросов, встал и вышел в сени. Вскоре они внесли в комнату высокого молодого парня, одетого в замызганную и изорванную серую гимнастёрку и тёмно-серые бриджи. Лицо его «украшала» богатая коллекция синяков и ссадин. Левый глаз заплыл так, что было непонятно видит ли он им вообще. Кисть и предплечье его левой руки были замотаны тряпками, а на чёрных петлицах действительно красовалось по два «кубаря».

– Давай его на лавку положим, – предложил Люк Дымову.

– Лучше – на пол. – Вмешался я: – На полу просторнее и падать некуда.

– Ты бы, Антон, чем шутить – сбегал бы, да мотоцикл во двор загнал.

– Извини, дорогой… Бегать мне сейчас – ну совершенно не с руки… Точнее – не с ноги.

– Это почему же? – странно, что Люк не заметил, что я хромаю.

– Дядя – пиф-паф, ножка – бо-бо! – жизнерадостно, на сколько смог, пояснил я. – Так что, товарищ лейтенант, сами за транспортом пи… идите. А ещё лучше, если шутки отбросить, если ты сбегаешь и пригонишь мой мотоцикл, а я пока танкиста обихожу.

Немного полюбовавшись на удивлённую Сашкину физиономию, я отлепился от лавки и похромал к лежавшему на полу танкисту.

– Ну, блин… Партизан хренов. Ты так бодро под окнами скакал, что я и не заметил…

– Не заметил – это хорошо. Но, за моим байком ты, всё-таки, сбегай.

Осмотрев руку танкиста и поняв, что имеет место перелом лучевой и локтевой костей, а также сильный ушиб мягких тканей кисти, я перешёл к осмотру головы. (Вас, наверное, удивляет, отчего я так спокойно говорю о ранах, и даже диагнозы какие-никакие ставлю. Всё очень просто: в ранней юности, я медучилище закончил и даже два года отработал в операционной. Ну, а если добавить к этому, что руками и ногами я размахиваю вот уже четверть века, то уж в чём-чём, а в ушибах я разбираюсь.)

«Так, вроде ничего страшного – поверхностные рассечения. Выглядит страшно – но совершенно неопасно», – думал я, аккуратно ощупывая голову пациента. Попутно я продолжал «опрос местного населения»: