Константин Шильдкрет - Розмысл царя Иоанна Грозного
Нагоревший фитилёк лампады скорёжился и зашипел. Грозный вскочил и, оправив фитилёк, перекрестился.
Вяземский отвесил поклон.
— Дозволь молвить, царь!
— Молви.
— Ещё для извода крамолы учинить бы надобно ныне, како ты замыслил и како на соборе народ челом тебе бил, — особных людей.
Клин бороды Грозного напыженно оттопырился.
— Божиим просветлением волю яз оказать милость земле своей: быти при мне от сего дни опричным людям.
Борис вставил:
— А вотчинников, которым не быть в опричнине, повелел бы ты из всех городов вывезти и подавати им землю в иных городах.
Его горячо поддержал Челяднин:
— Сам яз высокородной и доподлинно ведаю: убоги бояре. Всё могутство их — в вотчинах, а денег имут малую толику. Поразгонишь их с вотчин, абие захиреют.
— Добро! — подтвердил Иоанн. — Добро, советники мои велемудрые! — Он щёлкнул себя по лбу. — Эка, ведь про татарина позабыл! За службу за верную жалую его с моего плеча шубою росомашьей!
И сквозь хриплый смешок:
— Гонцы-то поскакали благовестить про то, что тружусь яз изрядно, в святынях монастырских разбираючись, дабы обернуть обителям достояния?
Грязной склонил голову.
— Поскакали, мой государь!
— А поскакали — добро! Яз же с устатку шутов волю да хмельного вина! Эй, скоморохи, жалуйте в машкерах! Потешьте холопей моих! Пей-гуляй до зари!
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Получив жалованную грамоту от царя, Василий собрался на Москву.
За несколько дней до его отъезда по губе разнёсся слух о скором возвращении в вотчину из похода князя Ушатова.
Розмысл заторопился. Ондреич упрашивал его дождаться князя и встретить по чести.
— Проведает боярин, что не восхотел ты поклониться ему, — прогневается.
Но Выводков не слушал подьячего и упрямо настаивал на своём.
Уже отряд готов был покинуть вотчину, как прискакал с грамотой староста из губы.
— Царь и великой князь пожаловал князь Ушатова грамотой. А в тоей грамоте сказывает премилостиво: «За тое дела бранные, князюшко, жалую яз тебя гостем, Василием Григорьевичем Выводковым».
Василию пришлось остаться в усадьбе.
За сутки до приезда господаря высыпали все деревеньки и починки его с хлебом-солью далеко в поле.
Князь стройно сидел на коне, покрытом блестящей сбруей. Седло горело золотою парчой, и ослепительно сиял жемчуг на шёлковой бахроме золотого уздечка. На боярине была булатная броня из стали; сверх брони — кафтан из зелёной парчи с опушкой горностаевой. На голове высился шлем; сбоку мягко перекликались меч, луки и стрелы. Рука крепко сжимала копьё с нарукавником.
Впереди на аргамаке везли шестопёр[104]. За Ушатовым тряслись смертельно усталые, покрытые густым слоем грязи, ратники с колчанами и стрелами под правой рукой. На левом боку болтались луки и меч. У иных лошадей были привешены сбоку сумы с кинжалами и дротики. Нестройными рядами, заросшие до глаз грязью, шагали стрельцы. Ветер трепал изодранные лохмотья одежды, обнажая у многих непромытые, кровоточащие раны.
Далеко перед усадьбой старшие всадники подхватили с сёдел медные барабаны.
В воздухе гулко просыпался мелкий горошек барабанного боя.
Холопи упали ниц.
Ушатов сдержал коня и медленно проехал к хоромам, милостиво кивая людишкам.
На крыльце стояли дети боярские и Василий.
— Добро пожаловать, господарь, — хором протянули они и поклонились.
Едва ответив на поклон, князь вразвалку пошёл в хоромы.
— Одначе не ласков с худородными воевода, — насмешливо скривил губы Выводков.
Остальные сочувственно поглядели на него и о чём-то зашептались вполголоса.
— Не сдожидаться же нам, покель боярин повыгонит нас со двора, — зло объявили они тиуну. — Авось после роздыху спошлет за нами.
И ушли в деревеньку.
* * *
Спекулатари и подьячие сбились с ног, добывая добавочные оброки на устройство пира Ушатовым.
А князь решил так отпраздновать своё возвращение, чтобы всем соседям не позабыть того пира до скончания живота.
Посадские и городские людишки, крадучись, зарывали добро своё в землю, — знали, что на холопьи достатки широко не разгуляться боярину.
Ушатов сам ходил по амбарам и злобно ругался:
— В кои веки не можете угодить господарю! Псы!
На дворе с утра до ночи толпились согнанные для наказания холопи.
Под ударами батогов они ползали на коленях перед катами, клялись, что отдали всё.
— Посады богаты! — ревел Ушатов. — В посадах похлопочите для господаря!
— Забьют! Обетовались стрелами потчевать.
— Секи! До единого!
И когда согнали людишек и в первую очередь подняли на дыбы детей, староста объявил, что мир согласен идти за добычей на посады и город.
Точно орды татарские прошли по губе. Полыхали пожары, свистели стрелы и небывалыми стаями дятлов токали беспрерывные выстрелы.
Холопи рвались в огонь, грабили всё, что попадалось под руку, шли, не задумываясь, на верную смерть.
Стоило ли думать о животе, когда возвращение в вотчину без добычи сулило ту же лютую смерть?
* * *
Ушатов, послушный царёвой грамоте, скрепя сердце пригласил на пир Василия с его отрядом.
Прямо из церкви хозяин прискакал в усадьбу и, остановившись у крыльца, с поклонами пригласил в трапезную своих соседей-бояр.
Последними вошли Выводков и боярские дети.
— Показали бы милость, присели бы, — развязно предложил розмысл товарищам и шлёпнулся на лавку рядом с Горенским.
Князь негодующе вскочил. За ним тотчас же поднялись другие бояре.
— Кто сей безродной? Аль вместно тебе с ним, хозяин, за одним столом пировать?
Выводков облокотился на стол и, взглянув через плечо на Горенского, спокойно бросил:
— Яз — дворянин, Василий Григорьевич Выводков, розмысл царя Иоанна Четвёртого Васильевича.
И, властно:
— Кланяйтесь имени государеву! Вы-ы!
Ушатов, едва сдерживаясь, подошёл к Выводкову.
— Не чмути!.. Пожалуй гостей моих милостью. Сядь с людишками своими за сей вон стол.
Дети боярские, довольные своим начальником, не двинулись с места.
Один из них налил корец вина.
— Пей, други, за розмысла царя Иоанна!
Ушатов беспомощно развёл руками и, склонившись к уху Горенского, о чём-то умоляюще зашептал.
— Для тебя токмо, Михеич, — жертвенно выдохнул гость и сел рядом с Выводковым. За ним угрюмо заняли свои места остальные.
Хозяин, немного успокоенный, поднял кубок: