Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин
Последние три шага. Она в этот момент, как назло, начинает поворачиваться. Поздно, милочка. Резко левой хватаю её за локоть, выкручиваю руку за спину. Не ломаю, пока что, но держу надёжно — попробует вырваться, плечу конец. Правая прижимает нож лезвием к горлу. Не касаясь кожи — миллиметра три зазора. Но она чувствует холод стали, слышит моё дыхание у уха.
— Ни звука, — шепчу. — Будешь дёргаться — прирежу. За мной.
И тащу её в ближайшую палатку. Большая, с кожаными изделиями — сёдла, уздечки, ремни. Пахнет дубленой кожей, воском. Не знаю, почему судьба подкидывает такие эротичные декорации, но я тут не за бдсм-практикой, хотя дамочка наверняка получит боль. Продавец — тощий мужичок с козлиной бородкой открывает рот, готовый заорать:
— Эй! Что вы…
Швыряю ему сверток купюр. Целую сотню на минуточку! У того глаза как блюдца. Это больше, чем он за неделю выручает.
— Покури. Минут пять. А лучше десять. И как понимаешь, ты ничего не видел и не слышал. — для верности активирую подводное зрение. Глаза вспыхивают синим светом. Припугнуть хватит.
Тот хватает деньги и испаряется так быстро, что даже шапку не надел. Зато палатку закрыл снаружи, повесив табличку «Перерыв».
Умный мужик. Жить долго будет.
Разворачиваю пленницу к себе. Теперь могу рассмотреть получше. Лет сорок, может, чуть меньше. Трудно сказать — лицо из тех, что не стареют явно. Черты простые, что идеально для шпионки. В толпе не заметишь, через час не вспомнишь. Глаза, конечно, симпатичные. Голубые, внимательные. Сейчас оценивают меня слишком явно. Да и вообще, будто увидела старого знакомого. Стоит, не паникует. Дышит спокойно, размеренно. Но чувствую — мышцы напряжены как струны. Готова к броску при первой возможности. Ждёт, когда я расслаблюсь. Вот только я не расслаблюсь, пока не узнаю ВСЁ.
— Кто ты и зачем следишь за моей бабушкой? — говорю ей, приставляя лезвие ближе, касаясь кожи. Создаю психологическое давление.
— Я не враг, — её голос ровный, без дрожи. Даже с ножом у горла говорит спокойно. — Я защищаю Веру Николаевну.
Защищает? Это что за бред?
— От кого? — не могу сдержать саркастического смешка. — От злобных торговок пряниками? Или скоморохи угрожают расправой? Может, голуби-убийцы?
— От тех, кто может причинить ей вред.
Уклончиво. И предсказуемо. Так отвечают, когда не хотят выдавать информацию.
— И с чего вдруг незнакомая женщина так озабочена безопасностью простой старушки? — прижимаю лезвие. — Неужто новый вид благотворительности? Охрана пенсионерок по пятницам?
Молчит. Вот же упрямая сучка.
— Послушай, у меня мало времени и ещё меньше терпения, — шлепаю её клинком ножа по щеке. — Ты либо отвечаешь, либо я начну ломать пальцы. По одному. Медленно. Сначала мизинец, потом безымянный…
— Вы не сделаете этого.
С чего у неё такая уверенность в голосе? Даже бесит.
— Давай проверим.
Перехватываю её левую руку, нахожу мизинец. Начинаю загибать назад. Медленно увеличивая давление. Она шипит — тихо, сквозь зубы. Но молчит.
Упрямая дура. Придётся ломать по-настоящему.
— После пальцев, — приговариваю с предупреждением. — Перейду к запястьям. Очень больно, когда кости трещат. Звук такой специфический — хрусь-хрусь. Как морковку ломаешь, только громче. Так что готовься.
Загибаю сильнее. Ещё миллиметр, и её сустав выскочит. Она уже не шипит — стонет. Но всё равно молчит. Раз такое дело — первый палец пошёл.
Хрусь.
— Амх… — стиснула та зубы.
Берусь за второй палец. Потом оглядываю её. Вряд ли она заговорит, сломай я ей и второй палец, а потому меняю подход, коий куда проще воздействует на женщин. Нагло хватаю её между ног. Та замирает как оловянная кукла. Глаза навыкат.
— ЧТО. ВЫ. ДЕЛАЕТЕ.
— Что делаю? — говорю с ухмылкой и трогаю её пальцами. — Не хочешь говорить, так заставлю другим способом.
Она сглатывает. Смотрит, не моргая:
— Вы… вы не посмеете.
— О, ещё как посмею. Решила навредить моей бабуле, я с тобой тако-о-ое сделаю… — засовываю руку ей под пальто. Естественно, не собираюсь ничего такого делать. Но она-то не знает. Щелчком пальца отрываю пуговицу её брюк и говорю: — У тебя ещё есть шанс во всём признаться, и я остановлюсь. Если ответ меня удовлетворит. Если нет, удовлетворит твоё тело. Решайся. Три секунды. Две. Одна.
Та смотрит на меня и молчит.
— Ты сама сделала выбор. — хватаю её за пояс и притягиваю к себе.
И тут позади открывается дверь и раздается голос:
— Сашенька! Внучок, отпусти её немедленно!
ААААЧТОЗА⁈
В проеме лавки материализуется бабуля. Бросаю на неё взгляд. Это точно она? Моя бабуська? Спина прямая как у гвардейца на параде. Подбородок поднят. А взгляд… как у генералов перед атакой. Стальной, непреклонный, привыкший, что ему подчиняются. И голос. В коем нет ни тени старческой дрожи. Это явно тон человека-командующего. Того, кто не терпит никаких возражений.
— Бабуля? — приподнимаю бровь. — Ты знаешь эту женщину?
— Это Марьяна. Она мой человек.
Её человек? О чём она? Перевожу взгляд на пленницу, прикусившую губу от боли. От боли же? Её человек… Ой. ОЙ. Оёй. Что-то неловко.
Убираю нож, отпускаю захват и делаю шаг назад.
Та тоже отходит в сторону, поправляет пальто. Вставляет на место сустав. Активирует регенерацию, доступную мастерам второй ступени. Палец медленно, но верно регенерирует. Сама поворачивается к бабушке, склоняет голову в почтительном поклоне:
— Простите, госпожа. Не уследила. Он подкрался совершенно незаметно. Это моя вина.
Госпожа?
Что за чертовщина тут происходит?
— Ничего, дорогая, — бабушка проходит в лавку, и теперь прихрамывает сильнее обычного. Волнуется? Или притворялась ранее, что нога болит меньше. — Сашенька всегда был импульсивным. Весь в отца. Тот тоже сначала делал, потом думал.
Так, всё это начинает порядком раздражать.
— Бабуль, — пытаюсь собрать разлетающиеся мысли. — Объясни, кто эта женщина и почему охраняет тебя? И с какой стати называет госпожой?
Вера Николаевна вздыхает. Долго, тяжело, очень тяжело. Будто выдыхает и не воздух вовсе, а годы молчания. Она на глазах постарела ещё года на два-три. Не внешне, нет. Душевно. Не знаю, что за груз она несёт все эти годы,