Микробиолог. Спасти Ленинград 2 - Валерий Александрович Гуров

— Зайдёшь ещё?

— Конечно, — поспешно сказал я.

— Только не через месяц, — и погрозила мне пальцем.

— Постараюсь раньше.

— Ты всё время «постараюсь», — сказала она с лёгким укором. — Иногда можно просто сказать «да».

— Да, — ответил я и вышел.

На лестнице было темно; лампочку, должно быть, опять выкрутили, в целях светомаскировки. Я спустился почти на ощупь и только во дворе понял, что всё ещё держу в руке свёрток с пряником.

Смешно.

Ещё два месяца назад все эти люди для меня существовали совершенно иначе, потому что я знал цифры, знал, сколько погибнет зимой. Знал нормы хлеба, даты их снижения, знал про Бадаевские склады, про Ладогу, про замёрзшие квартиры и трупы на улицах.

Про сотни тысяч погибших. Многие из которых лежали просто на улицах.

Статистика вообще удобная штука — потому что сотни тысяч невозможно представить; а одного человека — очень даже можно.

Маму, отца, Лизу; Ленку, которая непременно полезет туда, куда её никто не просит, если решит, что это нужно для дела.

Инну.

Корнея, которого я толком ещё и не знал.

Даже Наташу Говорову — со всей её нахальной уверенностью, что мир непременно должен устроиться именно так, как она задумала.

Они все оставались здесь, в городе, в том самом Ленинграде, про который я слишком хорошо знал, что будет дальше.

И как-то незаметно вышло так, что я уже не мог сказать себе — я сделал всё возможное, остальное не от меня зависит.

Нет, зависит, хотя бы немного; и, значит, надо делать ещё.

Я сунул руки в карманы и пошёл быстрее, стараясь думать не об оставшейся там, позади Инне, а про второй вагон с сепараторами.

Кирилл Сергеевич ещё при мне продиктовал Михаилу Ивановичу ему всё, что было известно — номер вагона, станцию отправления, груз, получателя.

Значит, если повезёт, завтра уже что-нибудь прояснится.

Хотя бы последнее место, где этот вагон его видели. Первый мы уже получили — двадцать четыре сепаратора, которые чуть не потерялись в рельсовых лабиринтах Сортировки, но всё-таки добрались до нас.

А второй вагон шёл следом, и вот о нём последние дни никто не мог сказать ничего определённого.

«В пути».

Очень удобные слова; это могло значить где-то под Тихвином, а могло — на какой-нибудь станции в двадцати километрах от города. И ещё могло означать, что вагон стоит в тупике, потому что паровоз сняли под воинский эшелон, документы потерялись, станцию разбомбили, а человек, который знал, куда его отправили, уже сам уехал неизвестно куда.

Утром всё началось совершенно обыкновенно — на опытной установке опять барахлил насос, на фабрике имени Микояна не хватало прокладок, а Лена с самого утра разыскивала обещанных райкомом слесарей, которые почему-то вместо нас оказались на другом заводе.

Словом, обычная жизнь.

Если, конечно, можно было назвать обычной жизнь, в которой каждое утро первым делом узнаёшь, куда за ночь дошёл фронт.

— Саша! Тебя к телефону!

— Кто?

— Не знаю. Мужчина какой-то. Говорит — срочно.

— Шереметьев слушает.

— Александр Сергеевич? — узнал я голос Кирилла Сергеевича. — Доброе утро, голубчик. Михаил Иванович кое-что выяснил насчёт вашего второго вагона.

Я сразу перестал замечать всё вокруг.

— Выяснил? Где же он?

На другом конце провода коротко хмыкнули.

— Если бы мы знали, где он, я бы сказал, что вагон нашёлся. А так — удалось узнать, что до Волховстроя он дошёл совершенно точно. Потом его включили в состав на Ленинград. Дальше начинается путаница — состав несколько раз переформировывали, часть вагонов отцепляли. Михаил Иванович нашёл человека, который видел документы — вагон ваш ушёл в сторону Мги.

У меня внутри неприятно похолодело. Немцы уже на самых подступах к станции.

— Когда ушёл? Это известно?

— Двадцать шестого вечером. Или ночью на двадцать седьмое, тут сведения расходятся.

Сегодня было двадцать восьмое августа. Сегодня к вечеру или завтра днём — тут данные разнились — фрицы займут станцию.

— Кирилл Сергеевич, а дальше?

— А дальше пока ничего. В Мге его по приёмным ведомостям не нашли.

— То есть он туда не пришёл?

— Этого никто не сказал. Он мог прийти, а бумаги не успели провести. Могли отцепить раньше, могли отогнать в тупик, а могли и куда-то дальше отправить. Сейчас там, сами понимаете, не до образцового железнодорожного делопроизводства.

Я слишком хорошо понимал.

— Михаил Иванович продолжает искать?

— Разумеется. Обещал сегодня попробовать выйти непосредственно на железнодорожников. Но, Александр Сергеевич… — он сделал паузу, — мне кажется, вам надо быть готовым к тому, что времени у нас очень мало.

Это я знал и без него.

— Что-то случилось, Саш? — Лена Крылова закончила эпическую битву с «похитившим наших слесарей» директором (слёзно обещавшим всё вернуть «в самое ближайшее время») и пристально глядела на меня.

Последнее время она не скажу, чтобы меня избегала, но старалась не оставаться со мной наедине. А, когда оставалась, то густо краснела, то снежно-бледнела, без конца поправляя волосы, и пару раз я замечал, как она закусывала губу, глядя на меня исподлобья.

Я старался не думать, что всё это может означать.

— Случилось, — бросил я. — Второй вагон с сепараторами почти доехал… и пропал. Где-то в районе Мги, а там…

У меня едва не вырвалось «а там немцы».

— А там полный хаос.

Лена помолчала, накручивая локон на палец.

— Саш, спроси Петельникова.

— Кого-кого? — искренне изумился я. — Он-то здесь причём?

— Притом, — настойчиво повторила она. — Они иголку в стоге сена отыщут, если надо.

Ах, эта детская наивная вера во всемогущество наших доблестных органов!..

Я-то прекрасно понимал, почему это очень плохая идея — Петельников задаёт слишком много вопросов, Петельников уже интересуется мною самим, Петельников наверняка использует просьбу как повод сунуть нос ещё глубже.

Я уже открыл рот — сказать, мол, это последнее, что мне нужно, но осёкся, потому что Лена, как ни противно было это признавать, права; Михаил Иванович мог найти транспортную накладную, ещё какие-то документы, последний след вагона, а Петельников мог отыскать людей.

А потом заставлять их вспоминать то, что они предпочли бы забыть.

— Чёрт, — сказал я.

— Вот именно, — серьёзно согласилась Лена.

— Я совсем не это имел в виду.

— Неважно, — заявила она. — Иди к нему, расскажи всё, как есть…

Как есть?…

Что-то я сильно сомневался,