Дмитрий Беразинский - Задолго до Истмата
Но наряду с этими достоинствами у сверхсовременной пушки были и недостатки. При нынешнем уровне развития науки и техники производство орудийных снарядов было баснословно дорогим делом. Стоимость одного патрона к такой пушке равнялась полтине (пятидесяти копейкам), а это значило, что полный боекомплект к одному орудию (58 снарядов) стоил почти тридцать рублей. Израсходование артиллерийским полком всего боекомплекта обходилось казне в тысячу двести рублей, то есть трети годового жалованья чиновника шестого класса. Узнав, что граф Румянцев может выпустить в воздух тыщу рублев всего за четверть часа, Софья Алексеевна не спала две ночи кряду.
— Генерал! — сделав круглые глаза, трагически прошептала она: — А может, ну ее к лешему, такую артиллерию! Ядра и бомбы куда дешевше!
Граф Волков только вздохнул, а присутствующий при сем разговоре Ростислав Каманин печально глянул на вздувшийся живот царицы.
— Соня! — ласково сказал он. — Неужто ты еще не поняла, что не в золоте дело! Народ — вот истинное богатство страны. А применение этих орудий спасет жизни тысяч солдат! Неужто не видишь ты тут выгоды? Нет необходимости тратить деньги на обучение новой армии, ты знаешь, во сколько обходится казне обучение и содержание одного рекрута? Почти двадцать рублей в год! Подсчитай сама!
— Да ну тебя! — отмахнулась Софья. — Мне и денег жалко, и солдат жалко, и... и себя чего-то жалко! Так жалко...
— Ну, это ясно от чего! — Андрей Константинович выразительно посмотрел на беременную государыню. — Настя говорит, еще шесть недель как минимум.
— Идите отсюда, мужики! — вдруг разгневалась царица. — Позовите мне баб моих ближних! Нет, моих не надо — эти только в тоску вводят, пришлите лучше своих!
Премьер и советник по прогрессу недоуменно переглянулись, пожали плечами и, молча поклонившись Софье Алексеевне, вышли. Передав через вестовых своим «половинам» желание государыни, Волков с Каманиным спустились в бильярдную для партии в новомодную американку, кстати, завоевавшую популярность в России благодаря Великому посольству 1697—1695 годов.
В малой приемной государыни собрались самые передовые женщины России: сама царица и женский пол «с того свету»: обе супруги графа Волкова, графиня де Лаваль, Евдокия, Инга Самохина и Рената Локтева. Мара Волкова отсутствовала по той причине, что сопровождала супруга, строившего вместе с майором Булдаковым Северный укрепрайон.
В руках женщин был непременный атрибут таких посиделок — рукоделье. Кто-то вязал, кто-то вышивал, а Инга с Татьяной де Лаваль плели кружевные салфетки. Под неспешную беседу, под легкое мозельское вино решались мелкие государственные проблемы, те, что обычно не замечались государственными мужами.
— Что петь будем, бабоньки? — спросила государыня, ловко натягивая нить на пяльцы.
— На ваш выбор, Софья Алексеевна, — ответила Инга за всех.
— Давайте «Березы»! — предложила Софья. — Запевай, Настя!
Сама государыня не обладала сколько-нибудь выдающимся голосом, поэтому обычно только подтягивала вторым, а то и третьим. Третьим ей даже было петь легче, ибо ее контральто шло, казалось, из самой груди. Настя же обычно запевала, и ее высокий девичий голос великолепно звучал в небольшой светелке. Девчата чаще раскладывали песню на два голоса, реже на три, и тогда охрана у малой приемной замирала, с трепетом слушая неизвестные песни.
Сегодня начали с песни «Березы», которая неизменно вызывала слезы на широком скуластом лице Софьи. Она незаметно вытирала уголки глаз платочком и тихо подпевала. Меткоязыкая Татьяна прозвала контингент этих посиделок «Орденом Святого Луки», ибо темы затрагивались порой настолько щекотливые, что, услышь их Великий Сакелларий, тотчас наложил бы на всех зверскую епитимью. А проблемы эти следовало решать: то ли постельным приемом, то ли тихой сапой, то ли молчаливым заговором.
Нынешним вечером Инга подняла вопрос о женском образовании. До сих пор на Руси слыхом не слыхивали о женских школах и семинариях. Огромадная в своей инертности страна должна была буквально всколыхнуться, чтобы на заседании Сената одобрили «Положение о женских начальных школах». До такого еще не додумались в просвещенной Европе, а Софья уже тихонько готовила почву. И, как ей казалось, таким поводом могла бы стать война со шведами. Царица не отличалась банальной легкомысленностью, но столь сильна была ее вера в своих спасителей, что даже война с извечным противником нынче не казалась ей чем-то из ряда вон выходящим.
Заседание «женсовета» продолжалось. Настя издалека завела разговор о судьбе байстрюков — проблема воистину всероссийского масштаба. Несмотря на кажущуюся строгость нравов, молодые и в возрасте, девушки и женщины продолжали внеплановое производство потомства, не ведающего отцов. Причем строгость нравов приводила к тому, что это самое байстрючное потомство лишалось и матери — опасаясь позора, молодицы подкидывали новорожденных, проявляя чудеса сметки.
— Ясен перец! — хмыкнула Татьяна де Лаваль. — А я-то, грешная, думала, что выражения типа «в капусте нашли», «аист принес», «с дуба свалился» — это анахронизмы без предпосылок, навроде Деда Мороза...
— «С дуба свалился» — это не из той оперы! — поправила подругу Инга. — А Деды Морозы детей тоже приносят. Видела.
— Что за нравы? — возмутилась Евдокия. — У нас никто бы не отвернулся от брюхатой бабы. Мальца всей слободой бы воспитывали! А если верить мужикам, то этот мир опережает нас во времени на пять сотен лет!
— Во времени, но не в развитии! — печально вздохнула царица. — Вон мой байстрюк ногами пинается! И отец есть, но байстрюком родится! Проклятые богословы — издумали учение учинить, согласно коему баба — существо низшее!
Инга не дала обронить Евдокии следующую фразу.
— Дуня! — укоризненно сказала она. — Вы там у себя еще не настолько отравлены христианством, слишком еще язычество дает о себе знать. Люди еще не настолько цивилизованны, чтобы поворачиваться задницами к чужому горю...
— Стой, подруга! — отложила в сторону пяльцы царица. — Я эти слова записать должна!
— Для чего? — удивилась Инга.
— Для гиштории! — помпезно заявила Софья. — Есть у вас дар, люди мои, объяснять самые сложные понятия так, что даже дурень разумеет. Я вот надысь сестренке Катюхе сон рассказывала, так не смогла объяснить дурехе, что такое автомобиль.
Низким голосом засмеялась Анжела. В пении она участия не принимала из-за полного отсутствия слуха, но голос поистине имела чарующий. Наперекатывавшись вволю, она сказала:
— Тут нашего генерала спросить надобно было. Он бы сказал что-нибудь вроде: «Женщина! Автомобиль — это совокупность железячек и деревяшек, передвигающихся своим ходом без помощи тягловой и божественной сил!»