Константин Калбазов - И пришел с грозой военной…

Так вот, Макаров установил на двух эсминцах, на которых ходили командиры отрядов, по гирокомпасу, снабдил миноносников комплектами карт – и они очертя голову бросились бороздить прибрежные воды, без труда минуя блокаду. Японцы излишне приближаться к берегу все же опасались.

За эти несколько дней легкокрылые вестники смерти успели набросать мин в предполагаемых местах высадки десанта. Однажды даже атаковали конвой японских транспортов, сумев потопить три из них, один повредить, – он все же остался на плаву достаточное время, чтобы выброситься на мель. Не обошлось и без боя с кораблями охранения, результатом которого стала гибель одного миноносца и повреждение еще нескольких, четыре пострадали весьма серьезно – их сейчас в скором порядке ремонтировали, два из них к утру должны были встать в строй. Погиб и еще один миноносец, но произошло это не в бою. Ночью он потерял ведущего и двигался самостоятельно – то ли подвела девиация, то ли течение не было учтено в должной мере, но он наскочил на скалу. Команда покинула корабль, а сам он был взорван.

– Все это эмоции, не имеющие к делу никакого отношения. Я понимаю, что вам не терпится вступить в бой, и морально вы чувствуете вину перед остальными. Но что вы имеете? Один корабль с подготовленным экипажем, и это все. Каков прок от использования вашего миноносца, кроме как засветить его перед противником? А я сомневаюсь, что концерну удалось настолько качественно скрыть всю информацию, что японцам ничего не известно о строительстве кораблей. Наоборот, они о них прекрасно осведомлены, но также знают и то, что концерн с ними сел в лужу. Ваш отряд – это козырь в моем рукаве, и я его разыграю только тогда, когда буду к этому готов, когда вы будете к этому готовы.

– Ваше превосходительство, в случае подрыва на минах хотя бы одного корабля нужно будет как-то развить успех, необходима минная атака, дабы противник потерял хотя бы один корабль.

– Разумеется, я не собираюсь стоять в сторонке и наблюдать за происходящим. Все наличные силы будут выведены в море и укроются за Лаотяшанем. Как только и если только японцы наскочат на мины, миноносцы и канонерки устремятся в атаку.

– Канонерки?

– Понимаю, скорость у них такова, что эпитета «устремятся» к ним никак не отнесешь, но все же будем надеяться, что уж тринадцать узлов они худо-бедно дадут, а значит, меньше чем через десять минут будут на дистанции открытия огня. Отправлять шестнадцать миноносцев против двух броненосцев, трех крейсеров и четырех миноносцев без поддержки – не очень хорошая мысль.

– По-моему, выдвигать в атаку весь подвижной состав – не очень хорошая мысль.

– Отчего же?

– Случись тяжелый бой, а это, скорее всего, неизбежно, нашим кораблям не выстоять в подобном противостоянии. Нет, отправить миноносцы, конечно, имеет смысл, но только их, без поддержки канонерок, – те слишком медлительны и, случись повреждения, вообще будут двигаться со скоростью прогулочного шага.

– Повторяю, атаку миноносцев необходимо будет прикрыть, а кроме канонерок, сделать это некому. Есть еще «Пересвет» и «Полтава» – они, разумеется, тоже не будут отмалчиваться, но на эффективность их огня рассчитывать не приходится, хотя и сбрасывать со счетов тоже не стоит.

– Может, хотя бы новые мины использовать – все же двадцать два кабельтова…

– Нет. Мины будут старого образца. – Макаров упрямо сжал губы в тонкую линию. Он прекрасно осознавал, какому риску подвергает свои корабли, но, как видно, отступаться не собирался.

Науменко никак не хотел соглашаться с Макаровым по поводу участия в предстоящем бою канонерок. В конце концов, они были практически единственными, кто нес вахту по охране похода, в их ценности в предстоящем деле он сильно сомневался, как, впрочем, и сам адмирал, но тот не видел иного выхода. А ведь выход-то есть!

– Степан Осипович, Звонарев высказал одно предположение. Он считает, что внезапно возникшая дальнобойность японских броненосцев объясняется тем, что они подтопили свои корабли с одного борта.

– Как-как? Господи, как же все просто! Я уже было уверился в том, что мы попросту не обладаем всей информацией о кораблях противника, а ларчик-то просто открывался… – Адмирал задумался на некоторое время, прошелся по каюте, затем, резко остановившись, посмотрел на Науменко: – Нет, все же пора нам на свалку. В который раз мне уже утирают нос молодые. Двадцать восемь орудий – это уже не восемь.

Рассвет как по заказу выдался хмурым и туманным, хотя на море не было никакого волнения. Русские миноносцы призрачными тенями скользнули на внешний рейд и взяли курс на юг, туда, где обычно проходили японские корабли. Время было подобрано удачно: несущие дежурство ночью миноносцы уже сошли с блокирующей линии, броненосцы и крейсеры еще не подошли. Туман не был сплошным, стелясь над морем рваными полосами, снижая видимость порой до нулевой, но все указывало на то, что он не продержится достаточно долго и уже часа через три должен истаять. Этого времени было вполне достаточно. Операцией по установке мин был назначен командовать Иванов – в конце концов, чья идея, – который сильно нервничал. Задача была поставлена весьма серьезная, а выполнение усложнялось тем, что в постановке участвовали сразу несколько кораблей, – будь здесь его «Амур», трудностей не было бы никаких, а так…

Мины выставляли в одну нитку на расстоянии двадцати метров друг от друга, при этом охватывая место дрейфа дугой, в форме скругленной в углу буквы «Г», открытой частью в сторону крепости. Как только один миноносец завершал постановку, эстафету тут же принимал следующий, разгрузившийся отваливал в сторону, а его место занимал другой. Так эта карусель и продолжалась, пока не была выставлена сотня мин. Получился своеобразный выложенный минами угол. Конечно, дорогое удовольствие, но, с другой стороны, если минная засада удастся, то веселье обещает быть знатным.

Закончив с постановкой, миноносцы начали оттягиваться в западном направлении, чтобы укрыться за Лаотяшанем, куда уже направлялись миноносцы, не участвовавшие в устройстве минного заграждения. Здесь в полном безвестии им предстояло ожидать развития событий.

Мысли, догадки, небывалое нервное напряжение. Челюсти сжаты, скулы сводит так, что кажется, будто их скрутило в тугой узел, руки живут собственной жизнью, то теребя и оправляя мундир, хотя в этом нет никакой надобности, то извлекая платочек и, помусолив его, возвращая на место, многие утирают пот – странно, вроде и не жарко, – иные нервно курят, управляясь с папиросой в несколько нервных и глубоких затяжек. Одним словом, состояние у всех взвинченное. Матросы посматривают на офицеров, бледные как полотно, – они прекрасно осознают, что происходит: у командиров нервы на пределе, но вид решительный, что внушает уверенность и подчиненным. Кто-то крестится, вознося молитвы едва шевелящимися губами, кто остервенело протирает орудие, словно это какая медяшка и ее непременно нужно надраить до зеркального блеска. Наиболее крепкие деловито проверяют работу механизмов, удовлетворенно кивая – мол, хорошо, – а чего нехорошего-то, если все уже не по разу проверено.