Фантастика 2026-183 - Алла Железнова

Дверь приоткрывается с тихим скрипом. В проёме возникает фигура в белом халате. Он висит на ней, как на вешалке. Лицо Анны мертвенно-бледное, под огромными глазами тёмные круги из-за бессонницы от ночных дежурств, что Николай ей впаял в наказание.

Она входит, едва переставляя ноги, и замирает в двух шагах от стола.

— Входи, входи, девочка, — произносит Морозов, но в его голосе нет ни капли тепла. — Закрой дверь.

Анна вздрагивает, как только щёлкает замок.

Николай медленно поднимается и, поправив очки, начинает неспешно обходить девушку. Его шаги бесшумны. Он проходит за спиной у Ани, видя, как её плечи напрягаются до дрожи.

— Ты знаешь, Анечка, к чему привела твоя наивность? — начинает он, и его голос звучит мягко, почти по-отечески. — Ты вывела буйного пациента на прогулку, а теперь он в смертельной опасности. Репутация нашей клиники страдает. Господин Пересмешников, опекун графа Скорпионова, разгневан. Очень.

— Я… я не… — голос Анны срывается на жалкий шёпот.

— Ты не что? Не думала? — Николай останавливается сбоку от неё и вглядывается в дрожащие губы девушки. — Преступная халатность, Анна. Это грозит не просто увольнением. Это статья. Суд. Колония. Ты представляешь, что ждёт тебя там?

По щеке медсестры скатывается слеза. Она сглатывает, пытаясь сдержать рыдание.

— Пожалуйста… У меня мама больная… Я одна её содержу…

— Из-за твоей слюнявой жалости теперь вся клиника под ударом! — Морозов бьёт кулаком по столу. — Граф Скорпионов буйствует, он опасен! Для себя, для окружающих! Его состояние, как показывают последние события, только ухудшается. Ему требуется срочная изоляция и интенсивная терапия.

Николай, видя, что почва подготовлена, завершает круг и встаёт перед Анной, заглядывая в её полные слёз глаза.

— Но подобраться к нему теперь невозможно, — говорит он, делая паузу для пущего эффекта. — Он окружил себя стражей. Не подпускает чужих.

Анна медленно поднимает взгляд на Николая:

— Умоляю. Мне нужна эта работа. Я… я могу попробовать уговорить его вернуться… извиниться… объяснить, что это была ошибка…

— Уговорить? — смеётся главврач. — Буйного пациента?

— Нужно исправить ошибку, — Николай продолжает плести свою паутину. — Ты стала для него символом свободы, Анна. Так стань символом… заботы. Он должен снова начать принимать лекарства. Спокойно, добровольно. Ты должна втереться к нему в доверие. Найти момент. И уговорить его принять то, что поможет ему… успокоиться.

Морозов тяжко вздыхает и открывает верхний ящик стола. Оттуда он извлекает небольшой стеклянный флакон без этикетки, наполненный прозрачной, слегка маслянистой жидкостью. Он ставит его на край стола с тихим, зловещим стуком.

— Это специальный препарат. Он не навредит графу, просто… даст нам время, чтобы забрать его и поместить в безопасные условия, где ему смогут помочь по-настоящему.

Николай наблюдает, как взгляд Анны мечется по комнате.

— Я… я не могу… — вырывается у неё.

— Можешь, — Николай подталкивает её к столу. — Или ты сделаешь это, искупив свою вину и сохранив работу… или завтра твоё дело будет на столе у следователя. Тебя посадят, а твоя мама останется одна.

Анна стоит, беззвучно плача, её тело содрогается. Она сломана. Раздавлена. Загнана в угол, из которого не видит выхода.

Морозов тычет пальцем в сторону флакона.

— Бери. Это твой шанс всё исправить.

Дрожащей рукой Анна тянется к бутыльку.

— Хорошая девочка, — без тени одобрения произносит Николай, глядя, как она судорожно прижимает флакон к груди. — Теперь иди. И жди указаний. Мы свяжемся с тобой, когда будет нужно.

Сижу в общей комнате, попиваю чай. После сегодняшней драки каждая косточка ноет, будто её выкрутили и вставили обратно. А я и не замечал. Походу адреналин упал, вот меня и плющит. Хочется просто отключиться, но расслабляться нельзя. Ни на секунду.

Анастасия ходит вокруг да около, как кошка вокруг горячей каши. Её взгляд скользит по мне, соблазнительный и липкий. Она то и дело поправляет пуговки на своей тончайшей блузке, обращая внимание на свои шарики.

Теперь задумываюсь, а магия, случаем, не помогла девице с формами?

— Граф, вы выглядите таким усталым, — томно говорит Настя. — Я восхищаюсь вами, голыми руками убили такого монстра… это…

Парикмахерша недоговаривает, получив обжигающий взгляд от Алисы. Моя мачеха сидит напротив и вяжет. Иглы стучат, как зубы от холода.

— Графу нужен покой, Анастасия, — говорит она. — Он едва на ногах стоит.

Еле сдерживаю улыбку. Это Алиса оберегает меня от прохвостки или просто боится, что в доме появится ещё одна женщина?

— Всё в порядке, Алиса, — говорю я, ставя чашку на стеклянный столик. — Тебе тоже не помешает отдых. Спасибо за заботу.

Она медленно поднимается, кладёт вязание. Проходя мимо, наклоняется, будто поправляет складку на моём плече. Её шёпот едва доносится до моего уха:

— Не доверяй ей, Сева. Чует моё сердце, от этой девицы будут одни беды.

«Давно не видел Алису такой обеспокоенной, — всплывает в моей голове Сева. — Может, она что-то знает? Мне эта Настя не нравится. Вкус у тебя, конечно… Я же граф».

Слушаю возмущения мальчугана и смеюсь про себя. Какой пылкий. Вкус ему мой не нравится. Нет бы спасибо сказать. Я тут как бы на части рвусь, чтобы исправить то, что Скорпионовы наворотили.

«Спокойно, — думаю я в ответ. — Надо просто сыграть эту партию».

Легко касаюсь руки Алисы, даю понять, что всё под контролем. Она смотрит на меня полными тревоги глазами, но молча уходит.

Тут же скрипит дверь. В зал семенит Оленька с подносом в руках: селёдка, солёные огурцы, чёрный хлеб. Ставит на стол, вздыхает так, будто вот-вот развалится услужливо улыбаться Насте. Я тоже вздыхаю. Устал. Страшно устал.

Не успеваю протянуть руку к хлебу, как Настя бесшумно опускается на подлокотник моего кресла. Её бедро прижимается к моей руке. Тепло, навязчиво.

— Бедный вы наш, — её пальцы едва касаются моего виска. — Всё напряжение здесь. Я могу помочь… снять его. У меня лёгкая рука.

Отвожу голову, делаю вид, что потягиваюсь. Флирт её топорный, но наглый. Как у проститутки с посетителями трактира.

— Сегодня я, Настенька, больше похож на выжатый лимон, — говорю, нарочно делая голос уставшим и слабым. — Давай в субботу. Я хоть немного в форму приду, и мы сможем побыть наедине.

Её глаза загораются.