Юрий Гулин - Кодекс звезды

… Итак, я сошёл с подножки вагона и встал впереди охраны. Дутов поспешил навстречу. Вся дальнейшая церемония: прохождение мимо строя почётного караула, представление первых лиц тутошней власти, обмен рукопожатиями с представителями различных слоёв оренбургского населения — всё проходило в лучших дореволюционных традициях. Или, всё-таки, худших? По крайней мере, так наверняка думали представители рабочих, которые, оказывается, тоже присутствовали на церемонии, просто я их из окна вагона не заметил. Они неохотно жали мне руку, были кто хмур, кто раздосадован, а кто и просто зол. Надо будет это потом поправить. Пока же мы с Дутовым сели в дожидавшийся на привокзальной площади автомобиль, моя охрана лихо вспорхнула на подножки, и мы поехали в сопровождении казачьего конного эскорта.

Спросите, зачем мне понадобился весь этот цирк? Дело в том, что до Петрограда доходили упорные слухи, что Дутов — а атаман располагал на своих земля немалой властью — к центральному правительству, мягко говоря, холоден. Вот и пришлось мне показать, кто в доме хозяин, наиболее понятным атаману способом. И скажу без ложной скромности: мне это удалось! Правда, когда от обсуждения общих вопросов, где атаман проявил похвальную лояльность, перешли к конкретике, Дутов попытался артачиться. Дело касалось неприятных для атамана тем: сосуществования казаков и туземного населения в приграничных с Туркестаном районах, и отношения самого Дутова с мятежным атаманом Анненковым, который, будучи атаманом Сибирского казачьего войска, поднял вослед Московско-Петроградским событиям мятеж, но был выбит из Омска следовавшими на восток войсками Слащёва. Почти сразу после этого Анненков был смещён с должности, однако оружие не сложил. С верными ему казаками и примкнувшим к его отряду разноплемённым сбродом отступил в Туркестан, занял Семипалатинск и удерживал город и его окрестности до сей поры.

— … Я понимаю ваши опасения, Александр Ильич, — внушал я хмурому Дутову, — я даже признаю, что они отчасти обоснованы. Но лишь отчасти! Потому как казаки так же повинны в той напряжённости, что существует теперь на границе подконтрольных вам земель с Туркестаном. И не смейте возражать! В Петрограде, в Государственной прокуратуре, тому собрано немало доказательств! — Я посмотрел на побледневшего Дутова, и решил сбавить тон. — Не волнуйтесь, я не прибыл кого-то здесь карать, да и не наделён я такими полномочиями. Но как лицо, ответственное перед государством за положение дел в Туркестанском крае, должен вас предупредить: любое разбойное нападение на туркестанские земли впредь буду расследовать со всей тщательностью. Обещаю: последствия будут самыми тяжёлыми. Для этого у меня достаточно полномочий и воинской силы!

Лицо Дутова окаменело, и я вновь смягчил тон.

— Не подумайте, атаман, что я вам угрожаю. Ни в коей мере. Но прошу: держите границу — для того вы тут и поставлены. Дальше ни ногой, ни копытом! Договорились?

Я требовательно смотрел на Дутова. После недолгих колебаний тот неохотно кивнул.

— Вот и славно! — Я облегчённо вздохнул. — Теперь перейдём к другому, не менее важному вопросу. Государство не намерено далее терпеть существования на своей территории бандитской шайки бывшего атамана Анненкова. — Дутов опять насупился. — Для полного уничтожения этого бандформирования создаётся оперативная группа, состоящая из частей Сибирского военного округа, Сибирского, Семиреченского и Оренбургского казачьих войск. От Сибирского военного округа в оперативную группу входит отдельная пехотная бригада, усиленная артиллерией и бронетехникой. Два конных полка от Сибирского и по одному конному полку от Семиреченского и Оренбургского войска.

Дутов резко встал.

— Что такое?! — грозно поинтересовался я.

— Мне будет трудно исполнить такой приказ, — глядя прямо перед собой, чётко выговорил Дутов.

— Почему? Извольте объясниться! — потребовал я.

— Атаман Анненков мне лично известен, — сказал Дутов. — Я считаю его добрым казаком и… своим другом! К тому же он пользуется популярностью среди оренбургских казаков.

— Тогда посмотрите, что вытворяет на захваченной территории эта популярная личность, и, как вы изволили выразиться, добрый казак!

Я швырнул на стол несколько фотографий. Дутов подошёл, стал брать снимки в руки. Разглядывал, переворачивал и читал сопроводительные надписи, заверенные подписями работников прокуратуры и гербовыми печатями. Я представлял, что он сейчас испытывает. Снимки были ужасными. Особенно шокирующей выглядела фотография, на которой была изображена мёртвая женщина без одежды, с отрубленными грудями и вырванным глазом. Рядом на кол был посажен грудной ребёнок, изо рта которого торчала отрубленная материнская грудь. Закончив разглядывать снимки, атаман, не спросив разрешения, тяжело опустился на стул и расстегнул верхнюю пуговицу на воротнике кителя: ему стал душно.

— Вы исполните приказ, атаман! — жёстко сказал я. — Иначе я буду расценивать ваш поступок как одобрение действий Анненкова. А чтобы вам было легче справиться с популярностью этого бандита среди ваших казаков, опубликуйте эти снимки, пусть их увидят во всех станицах!

До отъезда из Оренбурга я успел посетить Главные железнодорожные мастерские, где пообщался с рабочими. На мне был надет, разумеется, не вицмундир, и даже не мундир генеральский, но и под простого работягу тоже рядиться не стал. Надел щегольскую форму, как у моих охранников — я вам её уже описывал — на которой генеральские звёзды на погонах были мало различимы. Прицепил к гимнастёрке орден Боевого Красного Знамени — знал: среди рабочих он пользуется особым уважением.

По случаю моего прихода собрался митинг — пролетариату без этого никак! Когда меня объявили, и я вышел на трибуну, из разных уголков цеха, где проходил митинг, послышался свист.

— Чего свистите, товарищи? — весело спросил я. — Или не по душе я вам?

Стоящие ближе к трибуне от столь откровенного вопроса вроде смутились. Только старый рабочий с обвислыми седыми усами пробурчал под нос:

— Чёрт тебе товарищ…

Сказал он это негромко, но я услышал и попытался поймать его взгляд, но рабочий тут же опустил глаза. В это время из дальних рядов послышалось:

— А чего ж ты, мил человек, к нам не в той одёже пришёл? Али запачкать побоялся?

— Не в той, говоришь? — я пошарил в толпе глазами. — А в какой надо было? Где ты там прячешься? Выходи вперёд, не бойся, потолкуем!

— А я и не боюсь! — Через толпу стал протискиваться крепкий мужчина средних лет в промасленной спецовке. Встал перед трибуной, посмотрел мне прямо в лицо, усмехнулся.