Михаил Королюк - Инфильтрация
— Том, привет. Тебе уже доложили, что Христос воскрес?
— Ага! — Она оживленно подскочила к столу и предложила: — Давай яйцами стукнемся!
Я сцедил улыбку в кулак и выбрал самое темно-синее яйцо:
— В чьих трусах варили?
Девушка прыснула в ладошку:
— В трениках моих старых.
— Ну если в твоих, тогда ладно… Выбирай, бей.
Тома слегка наклонилась и прищурилась, оценивая битки. Солнечные лучи отразились от выглаженной временем деревянной столешницы и мягкой волной прогулялись по ее лицу, высветив разноцветье глаз и подарив ореолу волос тепло медного отлива.
Я опустил взгляд, вспомнив цветаевское «зелень глаз и золото волос», потом мысленно пересчитал остающиеся месяцы. Пять. Всего пять месяцев, и если не найду решение здесь, то меня ждет намеченная эксфильтрация. И все, и будто бы под небом и не было тебя… Вернусь только к концу восьмидесятых. Десять лет без права переписки… Вечность. В груди что-то сжалось.
— Ты по зубу тихонько постучи яичком-то, — оживленно подсказывала в это время болеющая за внучку бабушка. — Надо, чтобы глухо звучало. Если звонко об зуб стучит — хрупкое.
Совместными усилиями, постукивая скорлупой по клычкам и откладывая в сторону подозрительные, они остановили свой выбор на яйце, окрасившемся в красновато-коричневый мрамор.
— Хороший биток, — одобрила бабушка. — Держи вот так, — она крепко схватила его указательным и большим пальцами, оставив лишь маленькое оконце между ними, — и бей сама!
Я с усилием натянул улыбку и подставил острый конец. Тома хищно тюкнула, и мое яйцо влажно треснуло. Тупая сторона также не смогла оказать достойного сопротивления.
— Сдаюсь, — поднял руки. — Куда же мне против двоих, да опыта поколений в придачу…
Тома, радостно взвизгнув, разбросила руки в стороны и крутанула на цыпочках полный оборот, закинув голову к потолку и разметав в движении волосы широким веером. Я повеселел. Да гори оно все огнем… Есть время бросать камни, и есть время отдыхать душой. Я что-нибудь потом придумаю. Обязательно.
— Ты готова? Не легко оделась?
Тома отрицательно замотала головой, нетерпеливо притопывая ножкой.
— Тогда — вперед!
Бабушка захлопнула за нами входную дверь и опять загрохотала запорным крюком. Мы переглянулись и, весело смеясь, стремительно скатились по ступенькам, оставляя за спиной эхо дробного перестука Томиных каблучков. Я оттянул на себя тяжелую входную дверь, и мы вынырнули из полутьмы парадного в весеннее тепло, льющееся с непривычно глубокой синевы.
Срезая дорогу, пошли насквозь через Троицкий рынок, и Тома тут же с восхищением прилипла к выстроившимся в рядок аквариумам. Бликовали в солнечных лучах стайки неончиков, среди тянущихся вверх пузырьков воздуха солидно прогуливались ярко-красные и угольно-черные меченосцы, потряхивали роскошными вуалями хвостов гуппи и поражали своей необычной формой мраморные скалярии. Дальше по ряду продавали сушеных дафний, в эмалированных лоточках шевелилась мясисто-фиолетовая масса трубочников и брусничная — мотылей. Тома с брезгливой опаской понаблюдала, как местный дуремар, орудуя спичечным коробком, отложил покупателю на листок газеты копошащуюся порцию и ловко свернул в кулек.
— Брр… Какая гадость, — сказала с чувством.
Вышли на Фонтанку и по пешеходному мостику перебрались на другой берег, по дороге полюбовавшись величественно плывущими откуда-то с Ладоги льдинами, в синеватой толще которых иногда что-то таинственно искрилось и переливалось. В воде Крюкова канала отразилась воздушная, словно произведение виртуоза-кондитера, колокольня Никольского собора, и мы ненадолго замерли, наслаждаясь одним из самых красивых видовых мест Ленинграда. Потом Тома поозиралась вокруг в поисках знакомых рож и, не обнаружив, решительно взяла меня под локоть.
Мир стал еще краше, и я замурлыкал, косясь на девушку:
— День такой хороший…
— А дальше?
— Пожалей мое самолюбие… Дальше эту мелодию с моим слухом не вытянуть.
— Ну Дюх, ну пожа-а-алуйста… — Тома задергала меня за руку.
— Эх… — И я попытался исполнить куплет из «Извозчика» Розенбаума, но на последней строке закономерно и очевидно сфальшивил и закашлялся. — Ну вот видишь… Тебе придется принимать меня таким, какой я есть. Ну не певец я.
С колокольни поплыл пробивающий до костей низкий гул, поверх которого тут же лег быстрый перезвон. В небе в панике заметались голуби.
— С колоколенки соседней звуки важные текли… — пробормотал я, озираясь вокруг.
Мимо на службу тянутся старушки, все как одна — маленькие и сухонькие, с платочками на голове. Я огляделся — молодежи нет вообще, мужчин почти нет.
— Темные отсталые люди, — глядя на них с осуждением, резюмировала Тома. — Вот перемрут, как динозавры, и закроем наконец все эти церкви. — И потянула меня дальше. — Кстати о динозаврах… Про мамонтенка Диму ты ж читал? Как думаешь, может же быть, что когда-нибудь найдут неповрежденного мамонта, разморозят и оживят?
Она мечтательно посмотрела сквозь бредущих богомольцев, видимо представляя на их месте стада возрожденных мамонтов. Я глядел не менее мечтательно, но не на богомольцев и даже не на Тому. Мое внимание привлекла небольшая огороженная площадка на противоположном берегу канала Грибоедова, на которой три молодых человека практиковали стрельбу из спортивного лука.
Охваченный новой идеей и невнятно мыча что-то про генетику и криопротекцию, я увлек Тому по мостику на другой берег к небольшому особнячку. Хм… Кафедра спортивной стрельбы из лука института имени Лесгафта. А что, это может быть решением одной проблемы…
Я воровато оглянулся и, подойдя к входной двери поближе, оценил профиль замочной скважины. Судя по всему, замок унаследован еще со времен проклятого царизма. Это я удачно зашел… Можно и отпраздновать:
— Ну что, по эклеру с кофе сейчас или по пышкам с кофе позже?
Тома задумчиво нарисовала что-то носочком сапога и кивнула:
— Сейчас! У меня пятьдесят копеек есть.
Я отмахнулся от этого предложения и, приняв левее, провозгласил:
— Тогда в кафе на Театральную! День такой хороший…
Вечером по уже устоявшейся привычке прослушал получасовую сводку новостей за неделю на Би-би-си. Пока никаких отклонений в исторической линии на поверхности не видно. В прошедший четверг РАФ, Фракция Красной Армии, успешно провела теракт в Карлсруэ, расстреляв генерального прокурора ФРГ. Впереди «свинцовая осень», всплеск активности партизанских ячеек, мстящих властям за внесудебные казни находящихся в заключении руководителей.