Дмитрий Беразинский - Красный опричник
— В тот раз был начальником я, теперь — вы, — говорил он, удобно устраиваясь на нижней полке купейного вагона курьерского поезда Москва-Смоленск, — на вас и вся ответственность ложится. Боже, как приятно — ни за что не отвечать и путешествовать по России-матушке! Алексей, что же вы коситесь на верхнюю полку? Никто вас не заставляет в светлое время суток находиться там! Присаживайтесь вот рядом с нами, чай не царские генералы — за чуб таскать не станем. Что там отвалили товарищу генерал-инспектору в качестве сухпайка? Нам, старшим майорам, это весьма интересно.
— Да полно вам! — протянул Волков, на миг отрываясь от рассматривания перрона, — за четыреста километров успеете еще сухпаек стрескать. Иван Михайлович, сколько я вас знаю, так вы всегда в дороге что-то жуете. Я больше, чем уверен, что и завтра в пять утра вы будете что-нибудь жевать.
— Пока жую — я жив! — парировал Кречко, — а вообще, вы со мной только второй раз едете.
— Ну, кажется, договорились! — протянул Андрей Константинович, — «я с вами» — это в тот раз, а сегодня «вы со мной». Ладно, наливайте по коньяку, а то этот бесполезный треп лично меня начинает утомлять.
Кречко обрадовано крякнул, подтверждая свою фамилию, а затем протянул фляжку с коньяком «Двин» Приходько.
— Банкуйте, молодой человек! Вот у меня и рюмки с собой есть. Походные мои, бесценные мои. Себе рюмочку тоже не забудьте, мы в этом деле конформисты. Сказано: «товарищ генерал», значит я вам товарищ, Алеша.
— Эй! — поправил со своего насеста Волков, — генерал тут, типа, я. И командую тоже я. Слушай мою команду, господа чекисты: отставить употребление горячительных напитков до полного отправления поезда! Алексей, накрывайте на стол, а не то наш товарищ старший майор сейчас похож на голодного бедуина…
— Минутку! Меня еще никто не сравнивал с бабуином! — возмутился Кречко, — возможно, налицо некоторый диссонанс между отполированными сапогами и постной физиономией, но…
— Бедуин, товарищ старший майор, — это араб-кочевник. Обычно на верблюдах по пустыне передвигаются, — пояснил эрудированный адъютант.
— Эх, Приходько! — вздохнул Кречко, пожирая глазами фляжку с коньяком, — когда вы такой умный, то объясните мне: когда наш злой генерал разрешит нам дрябнуть коньяку? Андрей Константинович! Ну, ладно, я перетерплю. Но ведь паренек первый раз в дороге. Как не выпить?
В купе деликатно постучали, а затем в дверь просунулась сконфуженная рожа проводника:
— Товарищи командиры, прошу прощения. Тут одной женщине места не хватило… какая-то ошибка с билетами. А у вас одна полка не занята. Не разрешите ли…
Кречко с ужасом глянул на Волкова. В его понятии коньяк ну абсолютно не стыковался с женщинами. Предвкушаемое одиночество начало трещать по швам. Волков не обратил никакого внимания на первородный ужас в глазах старшего майора, вскочил и одернул на себе френч.
— Приходько, продолжайте. Иван Михайлович, подберите челюсть. Представьте, что в такой ситуации оказалась ваша жена.
— Боже упаси! — прошептал Кречко. Волков благосклонно кивнул.
— Конечно, мы готовы потесниться. Красная Армия не обижает собственное население, а всячески его защищает.
Проводник извернулся бедрами, скорчил под фуражкой уксусную мину, но промолчал. Старший майор хрюкнул:
— Ну вы и загнули, товарищ комиссар госбезопасности второго ранга, ну вы и загнули, товарищ генерал-инспектор! Маяковский отдыхает рядом с вами.
— Я тоже в юности стихи писал, — признался скромно Волков, — особенно, про всякие там дальние страны и чудесных зверей. Как-то раз мое стихотворение даже в «Пионерской правде» напечатали. Только вот нецензурную лексику многоточием заменили. Идиоты, такие стихи испортили!
Кречко изумленно смотрел на своего разоткровенничавшегося «патрона». Приходько жадно ловил каждое слово, для него Волков был вообще — кумиром, типа Джона Леннона. И впрямь, харизма из нашего Волкова так и перла — словно из рок-звезды конца двадцатого века. Общение с ним было сверхинтересным — это признавал и Берия, и (в узком кругу) даже Иосиф Виссарионович. Он по-особенному строил предложения, беззастенчиво пользовался гиперболами и эпитетами, правильно склонял имена собственные и нарицательные, умело обходил грамматические ловушки. Общение с Волковым было как глоток свежего воздуха, слава богу, в ту пору не было диссидентов — иначе Волков был бы объявлен прозападной версией советского комиссара.
Приходько прекратил нарезать балык и попросил:
— Андрей Константинович, а прочесть можете что-нибудь? Из раннего…
Волков хмыкнул. Да пожалуйста!
ЛЕГЕНДА О САЙМОНЕ
В моем словаре нету слова «Любовь»,
В моем словаре только слово «война».
А как называть, когда пьют твою кровь
С таким видом, словно жалеют вина.
В моем словаре нету слова «Рассвет»,
Лишь ночь, да туманы далеких костров,
Которые, вот уже тысячу лет,
Заслоняют руины родных берегов.
И, может, я не понимаю людей,
Красивых иллюзий и радужных слов,
Но ты мне поверь, что я знаю людей,
Которые там расстреляли любовь.
И, если вдруг встретив меня на заре,
Ты ждешь, что я радостно крикну «Привет!»
То ты извини, но в моем словаре
Таких выражений давно уже нет.
Лишь злоба и подлость, коварство и грех;
Мне вслед плюют села и города,
Но если однажды услышат мой смех,
Пусть знают — я плачу о синих китах.
В моем словаре нету слова «Прощай»,
Один лишь небрежный кивок головы.
И, может быть, мне и знакома печаль,
Но в моем словаре нету слова «Увы».
Последние строчки он дочитывал, стоя лицом к окну, упершись в стол обеими руками и задумчиво глядя на серое здание багажного отделения. Кречко откинулся на стенку купе и полулежал с закрытыми глазами. Как и всякому человеку, далекому от искусства, ему любые стихи были в тягость. Но когда читает начальник — это святое. Приходько сидел на краешке полки и с жадностью внимал. Никто из них не заметил, что уже буквально три минуты в раскрытой двери их купе стоит миловидная женщина лет тридцати пяти и недоуменно вслушивается в строки стихов.
— Кто же автор? — недоуменно воскликнула она, — я очень люблю стихи, но это стихотворение ни разу не слышала. Или оно… из неодобренного? Ой, простите! Здравствуйте, товарищи военные!
— Здравствуйте, товарищ женщина, — как то неловко ответил Кречко. Волков скривился, но выдал не лучше: