Андрей Муравьев - Так хочет бог!

Вчера, встав к заутрене, Фриенар не смог отыскать лошадей. Оставили их привязанными на выпасе, а по утру не нашли. Зато вечером нынче покойный рыцарь Фриенар легко опознал свои трофеи в руках приблудных слуг. Не желая устраивать свару в Христовом воинстве, он задумал в сумерках просто забрать то, что считал своим… И погиб.

Кровь героя пролили жалкие воры, люди без роду и племени, коих и в лагерь пускать не следовало. Видно, что чувствовали тати за собой вину немалую, раз не пожелали остановиться среди тех, кто в поход идет с рвением христианским, а не жаждой наживы влеком! Последние слова уже не так русичам предназначались, как подъехавшему военачальнику из норманн.

Вечером ни Улугбек, ни Костя не успели выяснить у норманн, чьи они. Тем радостнее было видеть рядом красный плащ самого Боэмунда, князя Тарентского. Один из самых авторитетных вождей похода всегда хорошо относился к Горовому, а, значит, должен быть благожелателен и к его оруженосцу.

Высоченный глава лангобардов успел к самому финалу обличительной речи франка. Но суть уловил и встревать в спор, развернувшийся вокруг лошадей, не спешил. Стоял, поглаживая щетину подбородка, переводил взгляд с одного говорящего на другого. Сомохов, попробовавший объяснить ситуацию, умолк, пасуя перед ором франков, и лишь с надеждой посматривал на князя.

При взгляде на Костю лицо норманна нахмурилось. Он поднял руку, требуя тишины. Гомон стих.

– Я тебя где-то уже видел, воин?

– Да, светлейший князь. Я – оруженосец легата епископа Адемара рыцаря Тимо из Полоцка.

Боэмунд удовлетворенно покачал головой.

– Верно… Вспомнил, – он подошел поближе. – У тебя достойный господин. Помню этого Тимо… Он славно сражался под Никеей, а под Гераклеей даже ранил самого Кылыч-Арслана. Славная была битва!

Стоявшие кругом викинги, вспомнив захваченные в том сражении богатства, оживленно загудели.

– В том бою вы превзошли моего господина своей храбростью, мой принц. Тюрки бежали от вас, как зайцы бегут перед волком.

Красивое лицо сицилийца перекосила гримаса.

– Ты льстишь мне, шевалье? Разве я поход на смазливую бабу?

Костя смутился, а Боэмунд внезапно расхохотался:

– Но лучше уж пускай мне льстят, чем поносят!

Малышев поклонился.

– Я был бы рад, если бы вы рассудили нас, достойнейший из вождей.

Принц думал недолго. Все происходило около его лагеря, норманны замешаны не были, так что обвинить в пристрастности их предводителя не получиться. И хотя, судя по выражению лица, ему не хотелось занимать себя мелочными разборками, уйти от обязанности, видно, не получиться.

Боэмунд повернулся к франкскому рыцарю:

– Как я понял, претензии, если они есть, должен выдвигать некий Фриенар… Он мертв, значит и обвинений быть не должно.

Франк упрямо задрал подбородок.

– Убитый рыцарь – мой двоюродный брат через мать. Ближе меня родственников у него здесь нет. И я, Алард из Спиниэ, требую от этих убийц полного ответа от лица моего убитого родственника!

– Твой родственник напал в ночи, не представившись. Он не дал противнику одеть брони или взять оружие. Его смерть – защита от вора, а не убийство рыцаря.

– Эти лошади его, значит, не славный Фриенар, а эти пришлые – воры!

Князь уселся в принесенное из лагеря кресло. Суд мог затянуться.

– Хм… Теперь ты обвиняешь их в воровстве?

– Да!

– Это серьезное обвинение. Ты готов доказать свои слова?

– Конечно!

Шум усилился. Собравшимся норманнам не нравился тон высказываний франка.

– Чем ты берешься доказать воровство? Кто видел этих лошадей раньше у твоего брата? – князь подозвал норманна, прошептал тому на ухо несколько слов. Викинг побежал к лошадям, ставших яблоком раздора, и увел их вглубь сада. – Может, ты скажешь, где у какой из них белые пятна или другие отличия? Чтобы мы убедились, что они знакомы тебе?

– Не дело воина забивать голову пятнами на теле скакуна!

Костя перехватил взгляд принца и уверенно произнес:

– У чалого левое ухо наполовину срублено, да на носу два белых пятна, как звездочки… У другого, гнедого, на крупе два шрама от сабельных ударов.

Принц повернулся к Аларду, ожидая его реакции. Франк еще выше задрал подбородок.

– Я не присматривался к лошадям своего брата.

Боэмунд развел руками:

– Если нет доводов…

Франк вспыхнул и схватился за рукоятку меча:

– Вот мой довод! Это лучший довод для двух свободных мужчин!

Гул вокруг стал одобрительным. Божий суд, когда два спорщика сходились в поединке, вверив свои судьбы милости Божьей, считался лучшим средством для разрешения затянувшихся споров.

Князь не спешил:

– Во время похода между принявшими крест всякие поединки запрещены.

Алард вскинул руки к небу:

– Кровь моего брата взывает к мести! Не будет мне места и покоя, пока его убийцы ходят по земле!

Выглядело это пафосно и натужно, но фальши большинство из собравшихся не заметило.

Костя с интересом присмотрелся к такому ярому защитнику чести убитого конокрада. Что ему нужно? Неужели ради лошадей этот хлыщ готов подвергнуться Божьему испытанию? В то, что такие схватки заканчиваются смертью одного из спорщиков и все, что происходит, случается лишь по Высшему пожеланию, тут верили. Те, кто сомневался в Боге, в поход не пошли. Так почему же Алард так жаждет сватки, из которой может… должен не выйти живым?

Разве что…

Боэмунд прервал нить размышления:

– Будет вам суд… Божий, если угодно… Но завтра!

Переброшенный через провал расщелины корявый ствол служил мостом не первый год. Жители ближайшей деревни подрубили сучья, высекли в толстой коре удобную дорожку, закрепили камнями концы. Путь стал безопасен, если путник не пьян, шаг его тверд, а глаз внимателен.

Костя взмахнул древком копья. Отполированное дерево удобно лежало в руке. Сбалансированное, ровное, крепкое копье отлично подходило для доброй сшибки конных лав. Только вот лошади у него сейчас не было.

Напротив, через зев провала, переминался его противник. Серая холстина исподней рубашки так не соответствовала дорогому бархату снятого военного плаща! Глаза Аларда подозрительно блестели. Даже отсюда можно было оценить расширенные зрачки и некую нервную суетность поединщика.

Малышев поприседал, разгоняя застывшую по утру кровь, подпрыгнул.

Боэмунд, провозглашая условия Божьего суда, сумел соблюсти все требования. Они бились между собой, на ограниченной территории, до смерти, но… без пролития крови. Наконечники копий, этого оружия свободного мужчины еще со времен Шарлеманя, была замотаны толстым слоем кожаных ремней и тряпья. Вроде как и оружие, а на деле палка палкой. Вот только удар этакой "дубины" отправлял противника в полет на сотню метров и все вниз. В таком поединке было мало славы – все-таки оружие выбрано не из благородных. Такой победой не побахвалишься. Но ведь и не ярмарка кругом.