Микробиолог. Спасти Ленинград. - Валерий Александрович Гуров
— Повежливее, гражданин, — сказал я. — Так когда Корней вам мешал?
— Да пошёл ты… — мужичок махнул рукой и двинулся прочь по коридору; проходя мимо Инны, вдруг прошипел ей в лицо грязное ругательство.
Наверное, делать этого было не нужно, но что-то у меня внутри лопнуло.
Знавал я таких, по прошлой жизни знавал; не было у них ни особой силы, ни какого-то умения, а были только наглость с нахрапом, да ещё уверенность, что никто с ними связываться не станет.
Ну, а я — стал.
— Извинитесь, — сказал я, одним движением разворачивая боровичка к себе. — Очень, очень некультурно выражаетесь, гражданин.
Стоял я вполоборота, слегка пружиня; и, как учили, намечал на всякий случай точку удара.
До драки доводить совершенно не хотелось, однако и отпускать его после сказанного я не собирался.
Михаил Петрович несколько секунд смотрел на меня.
— А не то что?
— А вы попробуйте не извиниться и узнаете.
Мужичок облизнул губы. Вся его недавняя наглость держалась уже с явным трудом. Видать, всё накопившееся за последние дни разом прорвалось и во взгляд, и в голос, так, что мужичок даже присел.
— Михаил Петрович, — спокойно сказала Инна, — вы дверь забыли запереть.
Означенный Петрович втянул голову в плечи, шмыгнул мимо меня ко входной двери, аккуратно, не хлопнув, закрыл.
— И…извините…
— Извините, Инна Николаевна, — поправил я.
Боровичок повторил, глядя на меня с явным испугом.
— Так-то лучше, Михаил Петрович, — сказал я спокойно.
Тот ничего не ответил, ссутулился и как-то бочком, бочком, проскользнул мимо нас в глубину бесконечного коридора.
— Добрый вечер, — сказал я Инне; она улыбнулась.
— Добрый вечер, Саша.
— Весёлый у вас тут народ, как я погляжу.
— Он не злой, Петрович-то наш, — Инна вздохнула. — Просто пьёт иногда, а потом ему плохо.
— А когда не пьёт? Тогда ему лучше?
— Тогда он спит; но что ж мы тут стоим? Заходи, Саша.
Только тут я заметил, что на Инне — приталенное светлое платье с короткими рукавами, волосы аккуратно уложены. Ни косынки, ни уродливого серого халата, ни усталости на лице.
Коммунальная квартира оказалась огромной — длинный полутёмный коридор, двери по обе стороны, высокие потолки. Где-то плакал ребёнок, на кухне звенела посуда, откуда-то доносилось радио. Под самым потолком тянулись провода, на стенах висели электрические счётчики.
Комната её оказалась маленькой, метров двенадцать, не больше; единственное окно выходило во двор-колодец, и потому даже сейчас здесь царил полумрак.
Но всё вокруг сияло чистотой — узкая кровать под светлым покрывалом, комод, небольшой шкаф, высокое старое зеркало в резной раме, два венских стула и стол
Стол был овальный, тяжёлый, красного дерева, невесть откуда тут взявшийся.
— Это тётин, — Инна заметила мой взгляд.
— Красивый какой. Она его тебе отдала?
— Нет. Он всегда здесь стоял, — Инна чуть заметно улыбнулась.
И тут я наконец понял — высокие потолки с лепниной, старый паркет, широкая дверь с причудливым узором.
— Это была ваша квартира? Вся?..
Инна помолчала, опустила голову.
— Была когда-то, тётиных родителей. А потом уплотнили.
Она произнесла это совершенно спокойно, без малейшего раздражения или даже недовольства.
— Тётя здесь родилась; её комната дальше, напротив и на улицу выходит.
— Она тоже всегда там жила?
— Нет, — улыбнулась Инна, — там была гостиная. Но что мы всё про квартиру да про квартиру!.. Словно управдом явился. Садись, Саша, садись!..
На столе уютно устроились две чашки, чайник и маленькая розетка с вареньем.
— А Корней?
— Корнюша с тётей на дачу поехал, в Лисий Нос.
— Сейчас? В это время? — искренне удивился я. — Война ж идёт!
— И что теперь? — Инна пожала плечами. — Дача ещё весной снята, тётя туда каждое лето ездит.
Да, на дворе шёл июль сорок первого года, немцы рвались к Ленинграду, а дети всё ещё уезжали с бабушками на дачи.
Впрочем, стоит ли тут удивляться — ведь люди не могут каждое утро просыпаться с мыслью о конце света, даже если он уже начался.
Поначалу разговор не клеился — я спрашивал об артели, Инна отвечала, но скованно и неохотно, потом начала спрашивать сама — о моей семье, об институте; я отвечал, а потом как-то сам по себе рассказ мой перешёл на дрожжи.
Я рассказал про установку, про сепаратор, про то, что мы написали в Ленгорисполком. Разумеется, без подробностей, которых ей знать не следовало.
Инна слушала; она не делала вид, что понимает технологию и не переспрашивала, чтобы только изобразить интерес; просто слушала.
И я вдруг поймал себя на странном ощущении — что мне никуда не нужно спешить, не требовалось никого убеждать или кому-то что-то доказывать. И думать не надо было — ни про Шорникова, ни про обком, серную кислоту, сепараторы или гидролизат.
Можно было просто сидеть за старым овальным столом, пить чай с вареньем и смотреть на Инну.
— А тебе не страшно? — спросил я.
— Страшно, — вдруг призналась она.
— Надо же, а по тебе нипочём и не скажешь!..
— А что изменится, если можно будет сказать? — Инна только плечами пожала.
Наверное, именно тогда что-то и произошло, не знаю.
Она сидела напротив, положив руки на стол, а я смотрел на тонкие её пальцы — колец нет и даже следа на правом безымянном нет тоже.
А потом рука моя сама протянулась и коснулась её ладони.
Инна подняла глаза, губы её чуть дрогнули, но кисть она не отняла.
Я накрыл её ладонь своей. Ладонь у неё оказалась маленькой, тёплой и совершенно спокойной, если только так можно сказать.
Несколько секунд мы молчали, глядя друг на друга; никто не двигался.
А потом где-то совсем рядом взвыла сирена и мы оба вздрогнули.
Почти сразу ожил репродуктор — «Граждане! Воздушная тревога!»
В коридоре захлопали двери, кто-то крикнул: — «Девочки, быстрее!»; затопали ноги.
Только теперь Инна убрала руку — медленно и осторожно, словно боясь что-то сломать.
— Надо идти, — прошептала.
— Да.
Мы вышли в коридор; вместе с остальными спускались в бомбоубежище (один из подвалов, что мы расчищали на трудовой повинности), сидели там рядом, но не касаясь друг друга, словно здесь, на людях, это было страшным табу.
После отбоя я проводил её обратно до квартиры; у входной двери мы остановились.
— Ну вот, —