"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Под лабораторией тоже подвал нашёлся. Он был полон каких-то железяк, мотков проволоки, банок, склянок, большею частью пустых. В дальнем углу стояло ведро с застывшей намертво краской, из которой торчала рукоять кисти. Этакий Эскалибур хозяйственной направленности.

К преподавателям я тоже приглядывался, хотя и понимал, что вряд ли тот, кого мы ищем, выдаст себя. Но бездействие выматывало, а это всё занятие. Увы, преподаватели тоже вели себя обыкновенно. Ну, я так думаю, потому что прежде необходимости следить за учителями не возникало. Но вот… Георгий Константинович озадачил трёх моих одноклассников докладами. Мол, очень хочется у него услышать личное их мнение на тему отмены крепостного права и великих реформ.

Латинянин поставил нам с Метелькой по двойке, за недостаток старательности. А учитель по грамматике, явно не забыв своего позора, прилюдно разобрал выполненное мною упражнение. И как-то так умудрился, сухо, деловито, но с толикой насмешки, что я чудом, не иначе, сдержался, чтобы не скормить его Тьме.

Эразм Иннокентьевич всё так же читал лекции тихим усыпляющим голосом, а Евдокия Путятична и вовсе в младших классах не показывалась. Основы целительства начинали с пятого класса.

Один Ворон лучился дружелюбием.

И этим бесил.

Как и прыщ, который взял да и вылез прямо посередине лба, вызвав очередной приступ ярости. Нет, переходный возраст, я вам скажу, — период не для слабонервных.

Гуляние в городском саду, по набережной и по улицам ученикам разрешается: летом до 10 часов, а в учебное время до 7 часов вечера, причем строго воспрещается хождение во всех этих местах гурьбой и вообще более, чем по два в ряд.

Правила поведения для учеников гимназий[230]

— Кстати, в субботу всё в силе, — Демидов отвлёк меня от дурных размышлений о том, не подбросить ли Каравайцеву записку о том, что я всё знаю.

— Прости? — я моргнул, тихо радуясь, что вовремя отвлекли.

Нет, с дурью надо что-то делать.

Это от безделья всё. Точнее от затянувшегося этого ожидания с одной стороны, снижения физической нагрузки с другой и увеличения нагрузки умственного плана, которой мой и Савкин мозг всячески сопротивлялся.

Я и в комнату-то пришёл о латыни проконсультироваться, потому как Серега что-то там чертил на пару с Елизаром, то ли машину строили, то ли артефакт. В общем, не до нас им было. Метелька в латыни понимал ещё меньше моего, а вот Орлов с компанией помочь могли.

— В прошлую субботу не получилось собраться, — пояснил Демидов, — но отец сказал, что будет рад, если вы наведаетесь в эту.

— А…

— Или ты собирался тут остаться?

— Не знаю, — я растерялся. — Не думал. Точнее… а так можно?

— Можно, — Орлов держал учебник по математике, но почему-то вверх ногами. При этом вполне искренне пытаясь прочесть, что же там написано. Для этого он наклонял голову и шевелил губами. — Если разрешение подпишут.

— Кто?

— Так, дежурный преподаватель. Тут же не тюрьма! — Орлов всё-таки перевернул книгу. — И не женская гимназия.

— А что, в женских иначе?

— В женских и военных. И в некоторых других, — Шувалов сидел за столом, что-то выводя в чёрной, зловещего вида тетради. С виду самое оно излагать коварные планы по завоеванию мира. Но, когда Тьма заглянула — интересно же — увидела лишь рисунок носатой девицы. И то Шувалов поспешил прикрыть его рукой и глянул с укоризною.

Мол, нехорошо.

Нехорошо.

Признаю. Но интересно.

— Ага. В женских и похуже, чем в военных будет. Отец вот тоже думал Тоньку с Тишкой отдать в Смольный. Ну, точнее мама хотела, а он не был против. Сперва. А там заявили, мол, подписывайте бумагу, что вы до конца учёбы их не заберёте и не станете в учение вмешиваться, он и передумал[231], — подтвердил Орлов. — Там же ж реально все за забором сидят и ни-ни. Матушка сперва обижалась очень, ей хотелось, чтоб воспитание, образование, чтоб во фрейлины пошли. А потом послушала, чего говорят…

— И чего? — уточнил я, исключительно, чтоб к латыни не возвращаться.

— Ничего хорошего, — отрезал Шувалов, закрывая тетрадку, чтобы убрать её под подушку. — Отец говорит, что подобное воспитание калечит. У меня матушка — смолянка. Она об учёбе не любит вспоминать. И… в общем, отец когда-то её украл.

Вот-вот.

Выходит, не зря я за серебряные ложечки беспокоился. Эта рожа некромантская целую девицу спёрла.

— Ты не рассказывал! — Орлов оживился, явно чувствуя интересную историю.

Всяко более интересную, чем домашняя работа по математике, которая и в перевёрнутом виде интересней не стала.

— Так повода не было, — пожал плечами Шувалов. — К тому же та история сильно по репутации рода ударила. Матушку в Смольный лично государыня устроила, матушка Его Величества. Она очень добрая женщина. И сиротам помогала. А матушка как раз сирота. Вот государыня и побеспокоилась.

А от беспокойства устроила в этот институт строгого режима. Нет, я понимаю, что по местным меркам заведение выдающееся, но это ж дичь, если подумать.

— Навещала её часто. И позволяла сопровождать себя. Учениц на самом деле вывозят. Старших, во всяком случае. Есть балы. Есть театральные представления, те же моралитэ. Иногда — обеды или вот иные мероприятия, которые позволительны. Да, наставницы сопровождают девушек и следят за ними весьма строго[232].

Но в тот раз, полагаю, не уследили.

— Во время этих выходов девушкам подыскивают подходящие партии. На тех же балах часто присутствуют ученики Пажеского корпуса. Или выпускники, молодые офицеры. А порой государыня сама вмешивается, помогая. Она подобрала матушке жениха. А отец… Шуваловы в то время пытались наладить связи. И у него получилось попасть на такой вот бал. Он увидел матушку и влюбился.

Ага.

Взял и поверил.

— Он обратился к своему отцу, моему деду. Тот к государыне, но договор о помолвке был заключён. И она не желала нарушать данное слово. Это выглядело бы некрасиво. Отцу было предложено выбрать другую невесту.

— Но твой отец не послушал, — сделал я закономерный вывод.

—