Сергей Артюхин - «Эффект истребителя».«Сталинский сокол» во главе СССР
Солнце, в этот момент спрятавшееся за тучку, словно согласилось с мнением заслуженного товарища. Хрущев обхватил голову руками и мрачно уставился на белую поверхность накрахмаленной до невозможности скатерти.
- Может, все же рискнуть? - Шверник пожал плечами и откинулся на спинку стула. - Или еще вариант: банально не рисковать вообще. Оставить все как есть. На пенсию выйти и спокойно себе дожить свой век. Мемуары, вон, написать. Назвать пафосно: "Фронтовые годы" там, или наоборот - "После войны". Партию похвалить посильнее, товарища Сталина, Берию, да и нашего дорого Генерального Секретаря тоже. И не мучиться. Коли уйдем, трогать не будут, тут я насчет Драгомирова уверен. Тем более что и не знает он пока про все эти наши шашни. Подозревает разве только.
- Думаешь, отпустит? - Микоян с сомнением посмотрел на коллегу и товарища.
- Да наверняка, - Шверник пожал плечами. - На кой фиг нас ему судить тогда? Он и подозрения даже отбросит. Ибо станем мы безопасны, аки какие-нибудь там мирные цветочки.
Над столом вновь повисло молчание. Молчание тяжелое, мрачное и очень, очень неуютное. Хрущев буквально чувствовал, как где-то в глубине начинает подниматься волна отчаяния, когда ты видишь, что вот она, опасность, надо ее обойти - а сделать ничегошеньки не можешь. И эта беспомощность, страх провала, какой-то подспудный ужас - все это вместе вдруг так напомнило ему времена Сталина, что глава заговора буквально взбесился.
Вспыхнувшее где-то в подкорке воспоминание о том самом дне, когда он бежал из Харькова от приближающихся немцев и должен был придумать хоть что-то - что угодно! - чтобы оправдаться перед Самим за бездарно сданный врагу город, снесло плотину самоконтроля и вызвало в Хрущеве настоящее состояние бешенства, чистой, первозданной ярости, как у каких-нибудь берсеркеров.
И, как и тогда, решение пришло неожиданно.
- НЕТ! - врезавший по столу Хрущев буквально рявкнул. - Мы не сдадимся! Ясно вам? Не сдадимся!!!
На Микояна, впрочем, вся эта экспрессия не произвела ни малейшего впечатления. Он только поднял голову и спросил:
- Делать-то что будем?
- Так, - Никита Сергеевич кое-как взял себя в руки. - Первым делом - главы обкомов. И республиканские комитеты тоже. Сначала заручимся их поддержкой.
- И что это нам даст? - уныло поинтересовался Шверник.
- Само по себе - ничего. Но! Попробуем оттянуть начало съезда.
- Время вообще-то на этого работает, - бывший председатель Президиума не хотел фамилию Драгомирова даже произносить.
- Это пока. А мы попробуем через местных товарищей на глав райкомов подействовать. Есть же у них там свои, верные и надежные кадры? Не может не быть, - с каждым словом Никита Сергеевич все яснее видел блуждающий где-то в тумане план.
- И-и-и?… - Микоян пристально уставился на коллегу.
- И перетянем на свою сторону еще и некоторое количество райкомов. Делегатов на съезд все равно через меня утверждать будут… А уж я постараюсь отобрать правильных людей.
- Хм-м-м, - Микоян, человек во внутрипартийных интригах понимающий как бы не больше всех в стране, глубоко задумался, явно что-то прикидывая.
- А знаешь, Никита… Может ведь и получиться. А на съезде уже не одни будем. И глядишь, даже и не в меньшинстве. Надо, конечно, подумать еще, посчитать, посмотреть, что к чему, но пощупать обкомы можно будет.
- Только надо бы еще и Политбюро уравновесить. И президиум хоть частично на себя перемкнуть, - Шверник задумчиво почесал затылок.
- Провал нам нужен, - Хрущев, увидевший надежду, стремился план проработать до максимума возможного, ибо дамоклов меч советского правосудия мотивировал неплохо. - Как и хотели. С Ираном. А то из-за французиков больно успешным выскочка выглядит. Надо ложку дегтя в бочку добавить.
- Уж лучше половник, - неуклюже пошутил Шверник.
- Думать давайте. Какую гадость еще к нему привязать? И как?
- Может, попробовать затянуть обсуждение Конституции в Верховном Совете? - подал идею Микоян. - Сами знаете, пока проект не утвердим, референдума не будет. А не будет референдума - не будет и утверждения народом. Проблема исчезнет. Без нее вся эта его задумка с окружкомами через съезд не пройдет.
- Попробуем, только аккуратно, дабы не переусердствовать. Как метод потянуть время пойдет, - закивал Хрущев. - Еще что-нибудь?
Новых идей не последовало.
- Ладно, первые наброски у нас есть. Значит, так. Коля, поработаешь с Советом. Я пока начну потихонечку товарищей на местах подбирать. Ну а тебе, Анастас - самое сложное, Иран. Сам понимаешь, без него шансов гораздо меньше, - Никита Сергеевич с легкостью поделил фронт работ. Возражений, впрочем, не последовало.
* * *
Нефедов с нежностью перебирал пальцами детали разобранного пистолета Стечкина, ставшего последнее время практически частью руки. Тяжелый, крепкий пистолет. И довольно-таки красивый. Была в нем мрачноватая элегантность холодной беспощадной смерти.
Сам по себе майор тоже выглядел неплохо. Хоть и относительно невысокого роста, он обладал мощью вошедшего в силу медведя. Широкая грудная клетка, квадратные плечи, длинные руки. Кожа Андрея была смугловатой - подарок от смешения всех возможных кровей, как и у множества граждан страны Советов. Здесь присутствовала и татарская кровь, и славянская, и что-то от народов Сибири и Кавказа. Черные вьющиеся волосы оставались коротко подстрижены - рациональность, не более того.
- Садись, друг, - негромко произнес Андрей вошедшему в комнату забытой на окраине Бендер-Аббаса развалюхи. - Я рад, что Аллах позволил тебе прибыть вовремя.
Молодой перс, как ему и сказали, осторожно присел на грубый табурет, стоявший рядом с дверью. После чего выпрямил спину и сложил руки на коленях, на какую-то долю секунды оказавшись донельзя похожим на радивого студента, слушающего лекцию.
Его звали Фарид. И в прошедшей гражданской войне он потерял семью. Отца, мать, двух братьев и сестру. И сейчас все, что ему было нужно - это месть. Месть, осуществить которую могли помочь русские.
К русским Фарид относился хорошо. По многим причинам. Одной из них было воспоминание про немолодого русского солдата, подкармливавшего его и его друзей в годы Большой войны, когда Иран был занят советскими и английскими войсками.
Другой причиной стало обучение. Советские люди научили его обращаться с оружием. Научили правильно двигаться и правильно думать. Научили его, как отомстить. И за это он был им очень благодарен.
Сидящего перед ним воина, с прикрытыми глазами перебирающего детали разобранного пистолета, Фарид побаивался. Потому что один из членов его, Фарида, тройки, немолодой уже курд как-то негромко посоветовал слушать внимательно и смотреть во все глаза. И то, как он это сказал, заставило молодого еще парня не отводить от "большого русского" взгляда.