Украина - Николай Дмитриевич Соболев

Койку слева занимал забинтованный выше пояса Коноплев, который и прояснил Дубровину обстановку: здесь держали только легкораненых да еще таких, кто не выдержал бы перевозку, остальных по возможности отправляли в Ростов и Новочеркасск. Сослуживцев предполагали наладить туда же, где для их лечения и медикаментов побольше, и медицинский состав поопытней, но следующий транспорт то ли задерживался, то ли не планировался так быстро.

Оставалось хлебать лапшу на жидком бульоне, слушать принесенные ходячим Коноплевым новости, вести надоевшие уже через два часа разговоры раненых о куреве, врачах, температуре и сестрах милосердия, набранных из станичных баб…

— А что с Варенькой? — просипел Дубровин, как только смог говорить.

— Неизвестно, — дернул щекой Коноплев и зашипел от боли. — Нас без сознания привезли, ни сестры, ни врачи про нее не знают.

Оставалось надеяться, что Вареньку увезли лечить в какое-то другое место. И что забинтованные ноги смогут ходить — что с ними будет дальше, никто толком не говорил.

За окном скрипнул возок, заржала лошадь.

— Что там?

Коноплев поднялся, накинул на себя одеяло и уперся лбом в холодное стекло, за которым сыпал мокрый снег:

— Мертвых грузят. Три… четыре… еще два. Шестеро, значит.

В принципе, рассуждал Дубровин, смерть — естественный выход отсюда. В госпитале ты можешь умереть, тебя могут вылечить или отправить в Ростов. В Ростове тоже можно умереть, но могут и вылечить. Если вылечат — вернут на фронт, где ты снова можешь умереть, или получить ранение, с которым привезут в госпиталь. На колу мочало, начинай сначала. По всему выходило, что отвертеться от костлявой не выйдет, и Дубровин впервые задумался, а не помочь ли ей.

Но углубиться в такие опасные мысли не успел — через день поднялась очередная суматоха, их с Коноплевым срочно закутали в теплое, усадили на повозку, которая подвезла их даже не к госпитальному, а к вагону второго класса.

— Однако…

— Удивляешься? Лучше прикури мне папироску, — попросил Коноплев. — Я слышал, что Третьяков устроил скандал, почему его офицеры не получают должного лечения, вот нас и отправили срочным грузом.

Их подсадили в купе к подполковнику тылового вида, всей своей лошадиной мордой с небольшими усиками выражавшего недовольство. Но стоило ему вглядеться в Дубровина, как все переменилось:

— Мишка? Мишка, ты?

Он полез обниматься, и только тогда капитан узнал в случайном попутчике своего гимназического друга, Жоржа (то есть Георгия, но все звали его Жоржем) Ставицкого, некогда поэта и ловеласа. Жорж тряс верхнюю, здоровую половину Дубровина, хохмил насчет «заживет, как на собаке» и все время спрашивал, где носило старого приятеля.

Ответить не удавалось до того момента, как Жорж выговорился — за пять минут он рассказал всю свою жизнь после гимназии. Киевский университет, потом фронт и офицерство в германскую, два ордена, погоны штабса, после ранения уволился и осел в Екатеринодаре, где год назад его мобилизовал Корнилов. Служил в тылу по аудиторской части, отчего совсем не бедствовал — катался с разного рода инспекциями и комиссиями по всей подконтрольной территории, нагонял кошмары на тыловиков.

Наконец, выплеснув все и прослушав краткую историю Дубровина, он полез в чемодан, откуда выудил бутылку коньяка:

— Настоящий! Ради такого случая не грех!

Почти старорежимный проводник немедля принес стаканы и под лимончик Жорж неостановимо расписывал двум малоподвижным жертвам все расклады в штабах, хвастался вскрытыми махинациями, проклинал жлобов-союзников, ни хрена не понимающих в происходящем и позволяющих себе судить, исходя из представлений о чистенькой и законопослушной Европе. Полчаса он рассказывал о торговле кубанским зерном, которое попадало на французские корабли, пройдя через пять-шесть посредников и вздорожав раза в два. Поначалу оба офицера только плечами пожали (ну, насколько забинтованный Коноплев смог), но Жорж посмотрел на них, как на дурачков и снизошел до объяснений:

— Иными словами, мы получаем снабжения вдвое меньше, чем могли бы.

Вот тут их проняло.

Тыловую сволочь, особенно спекулянтов, на фронте, разумеется, не любили, но вот так предметно увидеть, что они не просто набивают карманы, а фактически грабят армию, которая за каждую украденную копейку расплачивается кровью и жизнями…

В Ростове их встречала маленькая, как воробышек, сестра милосердия, вряд ли она справилась бы с двумя ранеными, даже при помощи возчика, если не Жорж. Он мгновенно нашел нижних чинов, застроил их, обеспечил перегрузку в пролетку, спросил у сестры адрес госпиталя, обещал непременно проведать и откланялся.

Госпиталь встретил неистребимым запахом йодоформа и жестким порядком. Но после приема и определения в палату, потянулись все те же скучные дни: одни и те же лица, перевязки, однообразная (хоть более вкусная и обильная) еда, наскучившие темы для разговоров. Оставалось читать или дремать.

Порядок был нарушен дважды: визитом Жоржа и явлением делегации союзников.

Жорж, обряженный в белый халат, притащил полный сидор с гостинцами — кренделями, балыком, колбасой — но почти все отнял суровый доктор, оставив гостя возмущаться:

— Ну вы представляете? Хуже, чем в штабе у Корнилова: чтобы попасть к вам, надо вызвать дежурную сестру, она получит разрешение у старшей, потом вытрясет все сведения — кто я вам, с какой целью пришел, и так далее, — получит визу у главврача, минут десять будет вдалбливать правила, а потом проследит, чтобы халат непременно в рукава!

На этот раз Жорж не углублялся в результаты инспекций и закулисные механики, а просвещал насчет жизни в Ростове — концерты, театры, кабаре и все такое прочее, заодно рассказывая последние светские сплетни, ко всеобщему интересу обитателей палаты. Он так увлекся, что пропустил назначенное время, и за ним явилась лично старшая сестра с оскорбленным выражением на лице.

А на следующий день начался цирк: персонал носился как ошпаренный. Меняли белье, делали свежие перевязки, снова мыли полы и протирали стекла, палаты украсили срезанными веточками распустившейся вербы. Растревоженное состояние передалось больным и раненым, наконец, кто-то на бегу соизволил объяснить причину — в госпиталь едут союзники, английский и французский генералы.

Часов в одиннадцать в больничный парк вкатилась кавалькада из нескольких автомобилей, по всему госпиталю пронесся шепоток — приехали! Делегация бродила по коридорам, заглядывая в кабинеты и палаты, в которых ради такого случая распахивали обе створки дверей, чего обычно не делали.

Англичанин с отвисшими брылями на равнодушном лице и жовиальный француз с усишками под самым носом, оба с красными, то ли после выпивки, то ли с холода, лицами, величественно шествовали вдоль коек и раздавали папиросы и жестяные бонбоньерки с конфетами. Время от времени они задавали через переводчиков глупейшие вопросы,