Дмитрий Бондарь - У всех разные игрушки
Остальные гости были не столь знамениты. Попадались среди них журналисты со всемирной известностью, встречались ученые европейских и американских университетов, приехавшие посмотреть на страну, в которую их звали на работу. Было множество нужных и полезных людей, но они не дотягивали до уровня сеньоров Аньелли и Куччиа.
Необыкновенно эклектичная постановка, соединившая в себе древние патриархальные традиции этой забытой богом страны и новые надежды на будущее, закончилась грандиозным фейерверком, раскрасившим многозвездное горное небо во все цвета радуги. Ничего подобного эти горы не видели никогда. Да и не слышали тоже.
Народ ликовал и об этом сообщили утренние газеты в Париже, Барселоне, Мадриде и Марселе. Для всего остального мира, для большинства непосвященных этот скромный праздник остался почти незамеченным – если не считать поздравительных открыток от семейств Виндзоров, Бернадотов и Глюксбургов.
А уже к полудню я вылетел в Москву на переговоры с советскими партнерами Вилли Штроттхотте. Новым министром объединенного нефте-газового министерства был назначен какой-то Васильев, Александр Михайлович – в прошлом многолетний заместитель самого Баталина на разных постах, но широкой публике абсолютно неизвестный.
Штроттхотте зашел в переговорах в тупик. Едва ли не впервые в жизни. Он как никто другой умел отыскивать и расширять окна возможностей, но здесь зашел в тупик, потому что Васильев уперся рогом: вынь ему и положь на стол в виде контракта соглашение о поставках минимум половины советских углеводородов по рыночным ценам, а не по долгосрочным, которые были уже серьезно ниже рынка. Вилли отчаянно отбивался, боясь потерять почти сорок процентов прибыли Glencore, и при этом позиции переговорщиков не сходились постепенно, как и положено при долгом переговорном процессе, а расходились. Русским нужны были деньги и они готовы были сменить агента даже ценой краткосрочных убытков, а Вилли не желал оставлять свою прибыль в московском кармане, но не видел, как это можно сделать.
С другой стороны у меня имелось пожелание от недавно посетивших андоррскую глушь господ Рокфеллера и Оппенгеймера ограничить валютный доход Москвы, чтобы не допустить ее излишней самостоятельности. И было обещание, что никто серьезный в Европе не станет приобретать сибирскую нефть помимо Glencore. Вилли об этом еще не знал, а я рассчитывал его удивить.
Была еще и третья сторона – уже очень скорое вторжение Саддама в Кувейт, способное серьезно поколебать текущие нефтяные котировки. В том, что оно будет, у меня не осталось никаких сомнений: накануне проведения андоррского торжества все европейские газеты напечатали гневное обращение Саддама к своему соседу – шейху Джаберу из славной семейки Ас-Сабахов. Уже давно ходили слухи, что американские компании, добывающие нефть на территории маленького арабского государства, используют новомодную технологию горизонтального бурения для воровства нефти из иракских месторождений. Располагая вышки на самой границе с Ираком, они забуривались на несколько километров вглубь иракской территории и качали, качали, качали нефть. Теперь слухи обрели официальный статус. Саддам потребовал списать иракские долги, заплатить штраф и впредь не использовать подобных технологий. Заносчивый Ас-Сабах послал коллегу в далекое путешествие, удивившись непомерным требованиям, основанным на бездоказательных утверждениях.
Но о том, что война неизбежна, догадывались всего несколько человек. И только трое точно знали, что она обязательно будет – я, Серый и добряга Саддам. Ну, возможно, еще кто-то в ЦРУ и МИ-6, но одно дело быть уверенным в чем-то, а другое – точно знать.
В Москве было жарко. Гораздо теплее, чем в Дублине или в моих Пиренеях. Даже поздним вечером ощущался жар, исходивший от раскаленного за день асфальта.
Меня встретили в Шереметьево стразу на трех машинах: Штроттхотте приехал сразу на двух представительских пятисотых мерседесах, а отец, который в телефонном разговоре сказал, что может не успеть, но тоже оказавшийся здесь, потрясал воображение москвичей только что появившимся на рынке Gelandewagen'ом в новом кузове. Черный, с обилием блестящих деталей, с непривычно-угловатыми формами джип был хорош. Немногочисленные работники аэропорта, оказавшиеся неподалеку, привыкли к виду лимузинов, но еще никогда не сталкивались с единственным немецким джипом и поэтому, ничего не стесняясь, показывали друг другу на него пальцами. Красных дорожек, оркестров и прочего официоза не было.
Я тепло поздоровался с Вилли, но сел в машину к отцу, попросив охрану и Гвидо разместиться в мерседесах швейцарца. Штроттхотте сделал удивленное лицо – он никогда не видел Майцева-старшего и понятия не имел, что это за человек, но возражать не стал.
– Как ты? – спросил отец, выруливая на московскую дорогу.
Он спросил на русском, и я целых пять секунд подбирал слова для ответа. Но уже через десять минут разговора все вернулось – я вспомнил язык, на котором уже даже разучился думать.
– Спасибо, твоими молитвами жив. Как тут все?
– Кипит! – хохотнул отец. – Баталин разворачивается, страна стонет. Уже смещена половина областных и республиканских деятелей, кадровые перестановки в министерствах, уголовные дела, почетные пенсии. Ну, знаешь, как это у нас водится при смене власти…
– Понятия не имею, – пожал я плечами, – При мне все происходило тихо, да и помню я хорошо только дорогого Леонида Ильича. Это где-то там, в эмпиреях свара шла…
– Сейчас везде. "Врагов народа" еще не расстреливают, но, думаю, после нескольких показательных процессов, и это будет.
Мне была удивительна и непонятна его радость, сквозившая в словах.
– Это хорошо?
– Нет, сын, – ответил он. – Это плохо, но совершенно необходимо для склейки разболтавшегося общества. Немного крови, под полным контролем государства, отнюдь не повредит.
– Я против крови, – сказал я, вспомнив бедолагу Чарли, двух ГБ-шников в итальянском отеле, несчастную девчонку, погибшую при взрыве, ее застреленного отца и полуживого Тома.
Я старался не вспоминать о людях, умерших при моем участии, я даже стремился забыть их лица, имена, и отчасти мне это удавалось. Тогда я делал так потому что не знал, как можно иначе, потому что пытался доказать в первую очередь себе, что я готов на все. Но время не принесло облегчения и иногда, напиваясь, я вспоминал обо всем, не желая помнить даже самой малости.
– Потому что ты понятия не имеешь, что здесь происходит, – хмыкнул отец. – Из сотни наших банков только в два не пришли еще дюжие молодцы с требованием "платить за защиту". Они лезут отовсюду: спортсмены, афганцы, уголовники, все, кто считает, что судьба не дала им шанса жить хорошо. Правда, ничего полезного они делать тоже не желают из принципиальных соображений.