Василий Кононюк - Параллельный переход
– И в тот миг, вдруг, стало мне ясно, что не смогу дальше жить, если знать буду, что эта нелюдь рясу топчет. И как пришло мне то в голову, морозом всю меня изнутри сковало, слезы высохли, спокойная стала и холодная как мрець (покойник укр.). Ни о муже, ни о детях своих не думала, ни о чем думать не могла, застыло все внутри, только пустота в душе и смех его адский, как он дите в окно швыряет. Не знаю, сколько я на той лавке просидела, как согнали меня, со всей челядью, во двор. Вышел боярин Иуда из дому, в руках сабля окровавленная, и говорит нам.
– Умер ваш боярин, как похороните, земля ему пухом будет, а сам улыбается глумливо, и нас рассматривает, как скот на ярмарке. Я, говорит, теперь ваш новый боярин, кто из вас готов ко мне на службу пойти?
– Все стоят и молчат, что делать не знают. Поняла я, если не выйду сейчас, никто не выйдет, каждый боится первым шаг сделать. А не выйдет никто, порубит нас всех Иуда, он сейчас от крови пьяный, озверевший, никого не пощадит. Вышла я первой, глаза опустила, чтоб никто в глазах моих не увидел, что у меня на душе, и стою. За мной и другие пошли, Иван мой, зубами за спиной скрипел, но тоже пошел, сзади, мне глазами спину жег, думала дыру в сорочке пропалит. Осталось стоять двое старых слуг, кузнец, конюх, да еще один дед, гайдук старый, рубленый да израненный, он еще старому боярину служил, потом молодых учил, а как сил не стало, просто доживал свой век в имении, семью так и не завел. Кивнул Иуда своим гайдукам, зарубили они их, а мы стоим.
– Подошел Иуда ко мне, запомнил, что я первая вышла, кто такая, спрашивает. Девка, говорю, дворовая, боярыне по хозяйству помогала. А что, спрашивает, боярина ублажать, тоже хозяйке помогала? Стою, голову склонила, чтоб он глаз моих не видел, и молчу. Не буду ж ему говорить, что боярин уже десятый год только на жену свою смотрел.
– Сегодня, говорит, вы бабы, нас ублажать будете, идите готовьте столы в доме, мы гулять будем. Пошли мы столы накрывать, а мужиков заставили трупы в сарай поскладывать, чтоб во дворе и в доме не валялись. Сели они есть да пить, и пошла у них гулянка. Пожалела я тогда, что ничего в травах не понимаю, трунков (яд укр.) варить не умею, потруила бы всех разом. Как хмель им в головы уже ударил, и начали они нас лапать, подошла я к нелюди, к гайдуку старшему, и говорю, буду тебя ласкать жарко, ублажать, как ты захочешь, только другим меня на потеху не отдавай.
– Глянул он на меня, глаза страшные, не пьяный совсем, вроде и не пил, улыбнулся криво, и говорит, ну пойдем девка, наверх, покажешь мне, что ты умеешь. Встал из-за стола, и вышел из трапезной, к лестнице пошел, никто на то и внимания не обратил. Следом и я пошла, пусто внутри, только одну думу думаю, или помщусь за тебя Бориславчик, или трупом лягу. И вдруг, как будто, голос боярина услышала, как будто, снова он мне про цыгана рассказывает, который его ухваткам с ножом учил. Рассказывал цыган боярину, а тот мне, как поймали его, однажды, гайдуки с ворованными лошадьми. Два ножа было у цыгана, один за поясом, второй за сапогом. Пока его догоняли, спрятал цыган меньший нож в рукаве рубахи, рукава широкие у цыган, в конце завязками затягиваются, как у нас, баб. Рукоять ножа, к руке, завязкой рукава прижал, только кончик виднелся, а второй нож за сапог засунул. Как руки вязали, он одной рукой, другую прикрыл, так того ножа и не заметили, только тот, что в сапоге нашли. Перепилил он ночью веревки и сбег, так и спасся.
– Поняла я, недаром то мне вспомнилось, пока гайдук на лестницу повернул, метнулась на кухню, нож поменьше схватила, за сапог заткнула, а подарок боярина, по-цыгански, завязкой рукава, рукоять к руке прижала. Подымаюсь за ним по лестнице, а он на верху уже ждет, где, спрашивает, так долго ходишь, я уже скучать начал. Еле, говорю, от гайдуков ваших отбилась, пройти не давали, каждый норовит на колени усадить. Веду его в спальню боярыни, точно знала, что там дверь изнутри на крючок запирается.
– Как только мы в комнату зашли, он сзади подошел, и давай меня руками ощупывать, но не как бабу щупает, а ищет что-то. Всю ощупал, пока за сапогом нож не нашел, не успокоился. Нашел, к шее мне прижал, и на ухо шепчет, что, зарезать меня хотела сучка, не выйдет у тебя ничего, я сразу все понял, как только ты ко мне подошла. Еще, говорит, ни одна баба, по своей воле ко мне не подходила, все меня боятся.
– А я ему говорю, нравятся мне такие мужики, от которых страшно, так меня к ним и тянет. На душе дальше пусто, он мне ножом шею почти режет, а мне не страшно совсем, наоборот, веселость какая-то появилась, только холодная такая веселость, страшная.
– Он шепчет, это ты, сучка, пока такая смелая, посмотрим, какая ты станешь, когда мы тебя всем скопом е…ать будем. А я, спиной и задом, об него трусь, и говорю, ты сперва, сам попробуй, потом делиться не захочешь, запрешь меня в комнате, никуда саму не выпустишь. Проняло тут его, нагнул он меня вперед, левой рукой мне юбки на голову задирает, а я, ножик из рукава достаю, и беру его обратным хватом, как боярин учил. Начал он с ремнем своим возиться, убрал правую руку с ножом с моей спины, он меня там ножиком покалывал, видно хотел, чтоб меня дрожь проняла. Начал что-то правой рукой придерживать, чтоб пояс снять, тут я ему нож и засадила, с размаху, между ног, он только охнул. Не успел он до конца охнуть, как развернулась я, за его правой рукой, и всадила нож с разворота ему под потылицу, (затылок укр.) только хрустнуло что-то. Он как стоял, так лицом в ковер и бухнул, даже нож с руки не выпустил.
– Вот тут меня трусить начало, как в лихоманке, зуб на зуб не попадает, всю трусит, еле на ногах стою. Закрыла двери на крючок, села на кровать, отдышалась, думаю, надо детей и мужа спасать, если меня найдут, то и их не пожалеют. Сняла с него все ценное, даже сапоги сняла, нож свой из шеи вынула, замотала покойника в ковер, и под кровать засунула, пока не заглянешь, не заметишь. А и заглянешь, то не поймешь, что в ковре замотано что-то, пока не размотаешь. Зажгла свечу, в комнате поискала, нашла сапожки боярыни сафьяновые, еще кое-что ценное, на что гайдуки внимания не обратили, связала то все в узелок и с окна, под стену, кинула. Во дворе уже стемнело, да и не было никого. Еще раньше нашла у боярыни сорочку белую, на мою схожую. Переоделась, свою, кровью заляпанную, в ее сундук засунула, закрыла окно, погасила свечу, и обратно пошла. Вышла через кухню в задний двор, никто меня не заметил, подобрала узелок и пошла к своим.
– Наша светелка, в другом доме была, рядом с боярским. Прихожу, мои сидят все, трясутся, на меня смотрят, как на покойницу, тебя кто отпустил, спрашивают. Видно думали, что меня там до утра валять будут. Засмеялась я, говорю, сама себя отпустила, те, кого я слушалась, померли, а новых пока не нашлось. Собирайтесь, завтра едем отсюда. Иван спрашивает, а чья это сорочка на тебе, где свою подевала. Сразу заприметил, муж любезный, что жену раздевали. Шепнула ему на ухо, что, да почему, и кто в спальне под кроватью лежит, его аж трусить начало. Не трусись, говорю, пьяные все, никто его там не найдет. Взяла Ивана с Тарасом, прикатили мы пустой воз, во дворе всегда пустые возы стояли, велела складывать все, что бросить жалко, в узлы, и на воза грузить. Иван про инструмент кузнечный вспомнил, прикатили еще один воз, при лучине собрали что ценное, детей спать уложили, а сами ждем, когда все затихнет.