Евгений Красницкий - Бабы строем не воюют
Аристарх замолчал, в упор глядя на Анну, но та не сочла нужным что-либо говорить, лишь слегка кивнула, показывая, что внимательно слушает. Было понятно: приятель свекра не угрожал, не пугал, а лишь показывал собеседнице, что случившееся для него не новость, не неожиданность, а нечто вполне ожидаемое и понятное, и средства исправления сложившегося положения и ему, и Корнею давно известны. А уж сомневаться, что они готовы при нужде эти средства применить, не приходилось, особенно после поучения о поиске общего в разных событиях.
– Сильно надеюсь, – ехидным тоном продолжил Аристарх, – что дураками ты меня и свекра своего не почитаешь, а потому и не думаешь, что мы не понимаем, какая взбаламученность мысли проистекает от беременности Листвяны у людей нам близких, дальних, да и вовсе посторонних тоже. Опричь того радуюсь, что не представляемся мы тебе и слепцами, не видящими неспособности Татьяны заменить тебя на месте большухи в лисовиновской усадьбе. И уж вовсе в несказанном счастии пребываю от мысли, что не держишь нас с Корнеем за сопляков-девственников, не подозревающих о тихой, но свирепой бабьей грызне среди вашей куньевской родни.
«Ну, прям говорит как пишет! Этакие кружева словесные только на пергаменте и узришь… А ежели вы не дураки, не слепцы и не сопляки безмозглые, так какого ж рожна ждете, пока я приеду и порядок наведу? Корнею один раз только рявкнуть и пришлось бы…»
Аристарх выставил вперед ладонь, останавливая собравшуюся вставить слово Анну, досадливо поморщился от того, что приходится отвлекаться от главной мысли, но говорить продолжил все так же негромко и неторопливо:
– Знаю, что хочешь сказать. Мол, многое в бабьих делах мужам незаметно, а недоброе копится-копится, а потом прорвется, а ты это все видишь и понимаешь… Пустое! Да, видим и замечаем не всё, так нам мелочи и не надобны – главное-то понятно. И что копится, тоже не страшно. Пусть прорвется, мы тут же и задавим. Задавим безошибочно, понеже все наружу выставится, и уже ни одна зараза не сможет невинные глазки состроить и спросить: «А что я такого сделала?» Да и спросить не осмелятся, а если осмелятся… Поняла, надо думать?
«Пустое, как же! Все бы вам давить… Ну да, это ж проще, чем упредить и предотвратить…»
– Поняла… – негромко, в тон старосте, проговорила Анна. – Пожалеют, что на белый свет родились…
– Ну… как-то так. Да. А теперь молчи и слушай! Ты уже решила положить все свои силы на дела здешние, – Аристарх повел головой в сторону крепости, – и все-таки, вопреки своему решению, лезешь в дела ратнинские. Причин тому я вижу две. Первая – твоя уверенность в том, что мужи в бабьих которах не разберутся и доведут до беды. Зря так думаешь. Чего-то мы действительно не видим и не понимаем, ибо то дела бабьи, и встревать в них нам не след. Чего-то замечать не хотим, ибо мужам зазорно в то влезать.
«Зазорно им… А до крови доводить не зазорно!»
– Но главное зрим, понимаем и знаем, как пресекать либо поддерживать, но действия наши уже вам, бабам, либо не видны, либо непонятны. Так себе впредь и мысли. Таинства ваши… гм… есть ведь и такое, что мужам и впрямь знать не надобно. Так ведь?
– Так, но…
– Никаких «но»! Если мы с Кирюхой не тычем пальцем и не кричим, аки молокососы: «А я знаю! А я видел!» – еще не значит, что мы слепые, глухие и из ума выжившие. С первой причиной – все. Теперь вторая. Она хуже первой, ибо если первая причина более от ума проистекает, вернее, от его недостатка, то вторая – от того, что не удержалась ты, в бабьи дрязги влезла да себя над всеми остальными бабами поставила! Тоже мне – боярыня! Не стыдно? А? Свекровь-то хоть свою покойную вспомни: она себе такое позволяла? Ведь и по уму, и по силе, что телесной, что духовной, ей, почитай, равных в Ратном не было. Да она ту же Варвару могла бы мордой по грязи возить как угодно, но хоть раз ты что-то подобное за ней замечала? А теперь помысли: какова доля ТАКОЙ жены в Корнеевом сотничестве? Более половины или менее? И какова должна быть твоя доля в будущем Михайловом боярстве?
«А я что делаю? Ведь изо всех сил стараюсь! Кто бы еще подсказал – как надо. В кои веки раз приехал, наорал… «Мордой по грязи возить»… А ты сейчас что делаешь?..
…Но про Мишанино боярство – тут Аристарх прав: думать надо, и думать крепко. Не приведи господи, ошибусь, да так, что исправлять потом большой кровью придется. Так что лучше сейчас промолчу, чтобы потом слезы не лить».
– Таковы, значит, причины… М-да… – Аристарх покривил рот в усмешке. – Да знаю я, знаю, что ты со мной не согласна! Тьму слов найдешь, чтобы мне возразить, а на кой они мне? Мне от тебя мысль требуется! Пусть хоть одна, но дельная. И пусть она с моими в чем-то разойдется – не можем мы с тобой думать одинаково – однако быть та мысль должна боярской, а не бабьей. Так что держи язык на привязи, а мысль выпускай на волю, только не сейчас, а потом. А сейчас слушай меня дальше.
Теперь, значит, о последствиях твоей нерадивости и бабьей… нет, не дури, конечно… скажем так: неуемности. Последствия уже есть, и они скверные. Если бы я случайно, – Аристарх жестом подчеркнул случайность события, – совершенно случайно не вмешался, все было бы еще хуже. Кузьма… Ты знаешь, зачем он в Ратное ездил?
– А разве не по кузнечным делам? – искренне удивилась Анна.
– Не знаешь! То-то и оно! Он взял с собой четверых отроков, что половчее с кнутами управляются, заявился в Ратное, нашел тех дур, которых Демьян намедни кнутом попотчевал… Дальше рассказывать?
– Погоди-погоди, Аристарх Семеныч, в самом деле Кузька? Мой племянник?
– Нет, мой! Не перебивай, тебе говорят! – рыкнул староста, потом с досадой покрутил головой, махнул рукой, дескать, что с бабы возьмешь, и продолжил: – Так вот, узрел я на берегу Пивени интереснейшее действо. Дуры те по горло в воде сидят, а Кузьма, коня в реку загнав, кнутом над самой водой – вжик, так что тем нырять приходится, а как вынырнут, опять – вжик, да еще, да еще! Правда, ныряли только трое, а четвертая… У одного отрока кнут в волосах четвертой запутался. Он кнутом дергает, а у молодухи уже и рожа посинела. Каково?
– Господи, Пресвятая Богородица! – Анна не удержалась-таки от крестного знамения. – Да что ж это деется-то? Ну Кузька…
– И это еще не все! Кузьма там еще и слова говорил. Какие? А вот такие: «Не бойтесь озябнуть! Сейчас еще поныряете, а потом отроков моих плотским радостям обучать начнете. Тем и согреетесь. Вам же мужей недостает? А у нас с Михайлой их много, всем хватит!»
«У НАС с Михайлой? Ну-ну, племянничек…»
– Ты понимаешь, что это было? Он ВЛАСТЬ почуял! Полную и безраздельную! И не только упивался ею сам, но и отрокам являл! Даже больше тебе скажу: он сам к тем молодухам, скорее всего, и не притронулся бы – мальчишкам бы их отдал и для этих сопляков тем самым вровень с Михайлой встал. Вот так, Анюта.