Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Им было уже всё равно. Хоть в воду, хоть в огонь — лишь бы на волю, лишь бы вон из узкого железного нутра. Краснов вывалился первым. Следом Потапов. Он рухнул в воду с головой.

Вода обожгла холодом и солью разом. Соль будто зубами вцепилась в ссадины, беспощадным пламенем ожгла каждую царапину. Потапов хлебнул рассола, горького до нутряной судороги, забился было, почудилось, что под ним глубина, что тонет, но Краснов уже держал его за ворот.

— Вставай, лейтенант! Вставай, тут едва по колено!

Ноги нашли дно. Потапов встал, шатаясь, выкашливая горечь. И это было счастье. Железный гроб остался позади.

Воды и вправду оказалось по колено, а дальше, к берегу, ещё мельчало: розовато-седая гладь была местами схвачена белой соляной коркой. Там, дальше у завода, видны были и люди.

— Смотри! Не всех накрыло, — выдохнул Потапов, кивая в сторону заводика.

Они обнялись, стоя в воде, мокрые, продрогшие. Только друг за дружку и держались эти двое, да за своё желание жить и сражаться. Счастливее их в тот час никого не было, наверное, на всём Сталинградском фронте.

— Живы… — бормотал Потапов. — Живы, Егор! Живы…

— Ну, а я что говорил, — улыбался разведчик, стуча зубами от холода. — Рано нам помирать! Рано!..

Утро прокралось в дом Марфы серым светом сквозь дряхлую занавеску. Я сидел за столом, сбоку от окна, и поглядывал в щёлку на двор и улицу.

Пробрался я сюда ещё ночью, после вылазки, уставший, как собака, и поговорить нам с Федотовым пока что толком не удалось. Марфа, добрая душа, оборудовала в подполе хорошую лёжку с дощатым настилом и накрыла её соломой, и мы с разведчиком уместились на ней вдвоём. Там я отоспался до утра.

С рассветом Марфа ушла на кухню к немцам, делать свою работу, что кормила теперь и её с Андрюшкой, и постояльца под полом. А мы остались хозяйничать: выбрались из подземелья, но бдительности не теряли. Одним глазом я всё время наблюдал за двором, и если только кто мелькнёт у калитки, мы с Федотовым разом нырнем в подпол.

Федотов сидел на скамье у стены, обложенный Марфиными подушками. Бледный ещё, щёки ввалились, но в глазах уже теплился азартный огонёк разведчика. Он прихлёбывал из щербатой кружки поддельный чай — заваркой из сушёной моркови в войну заменяли настоящую.

— Веришь, тёзка, — говорил он вполголоса, — дырка во мне споро затягивается, я её нутром чую, как заживает. Дня четыре ещё, и смогу нормально передвигаться. А там и ползать научусь снова, а то засиделся я в этом погребе, как огурец в кадке.

— Вот и сиди пока, пупырчатый, — сказал я. — Я в штаб доложил, что ты живой. Хотели группу бойцов за тобой послать, но я отговорил.

— Ну и правильно сделал, — кивнул Федотов. — Рано мне ещё: слабый я, сам не дойду и людей подставлю.

— Окрепнешь, тогда вместе и выйдем. Дорогу я как свои пять пальцев знаю, только ползти придётся изрядно: пока до лаза доберёмся, там есть такие участки, где хоть ночью, хоть днём, а всё одно на брюхе. Так что лечись пока.

На печи завозились, и сверху свесилась заспанная, красная со сна мордаха под со всклокоченными вихрами.

— Дядь Лёш!.. — ахнул Андрюшка и чуть не сверзился с печи. — Ты вернулся!

Он скатился вниз босиком и с разбегу ткнулся мне головой в плечо. Я обнял его за худые плечи и потрепал по макушке. Пацан сиял и смотрел на меня во все глаза.

— Тише ты, горластый, — засмеялся Федотов. — Весь квартал на уши подымешь.

— Оба ж вы тут, Лёши, — зашептал Андрюшка, переводя горящие глаза с меня на разведчика. — Оба смелые такие. Я как вырасту, обязательно таким же буду. На вас похожим хочу быть. Ну и на тятьку… — Голос у него сбился и затих. — Только нет его больше.

Мы помолчали. Потом пацан вскинул голову, и в глазах у него уже опять горело.

— Дядь Лёш, а у тебя медали есть? Тятька мой так и не успел получить.

— Есть одна.

— Покажи!

— В бой или разведку её с собой не берут, Андрюш. Вот прогоним немца, тогда и покажу. А хочешь, вообще подарю.

— Настоящую⁈ — задохнулся пацан. — А она из чего?

— Вроде, из серебра.

— Из серебра… — прошептал он благоговейно. — Честное красноармейское?

— Да, — и я поднял руку в пионерском салюте.

Мы тихо засмеялись. Ох, как хотелось похохотать в голос, во всю грудь, но каждый понимал: дом Марфы нынче вроде партизанского штаба в тылу у фрица, и шуметь тут опасно.

— Андрей молодец, у него теперь задание есть, — Федотов подмигнул парнишке, вытащил из-за пазухи стопку мятых листков и повернулся ко мне. — Каюсь, я удумал и попросил Марфу, чтобы пацана пристроила при штабе сапоги немчуре надраивать. Но неспроста, конечно… ему харч перепадает, а мне что получше, глаза при самом штабе Лангенау.

Он протянул мне листки. С виду ничего особенного, обыкновенные немецкие листовки, которые с самолётов сыплют, а вот на обороте карандашом убористо записано: какая машина приехала и когда отбыла, в котором часу развод караулов. Отдельной строкой шло, что мотоциклистов стало вдвое больше против прежнего.

Я присвистнул.

— Это ж готовые разведданные в доклад, Лёша. Тебе в штабе за такое к награде должны представить.

— Возьми, а я продолжу, — усмехнулся Федотов. — Андрюшка все видит, я записываю, а парень он у нас сметливый: кто приехал, кто уехал, всё в голове держит.

— Я бы им не только сапоги… начистил… но и морду! — Андрюшка насупился, и лицо у него стало совсем взрослое. — Вот как горбачусь на них, аж скулы сводит. Я бы им яду в похлёбку сыпанул. Где такой достать?.. А чего? Варня у них прямо во дворе стоит, я до котла в два счёта доберусь…

— Отставить, — сказал я тихо. — Ты молодец, Андрюшка, и голова у тебя светлая, только подумай вот о чём. Сыпанёшь, и первым делом немец поставит к стенке всех поварих, и Марфу твою вместе с ними, а после для острастки сгонит на площадь