Юлия Галанина - Да, та самая миледи

Наверное, братец подумал на досуге перед Ла-Рошелью, а там ведь будут и бои, и очень возможный плен, и мудро решил сохранить меня пока в качестве заложницы перед Его Высокопреосвященством.

Винтер отпил еще вина и продолжил:

— «Приказ отвести в…» — для названия, куда именно, оставлен пробел, — перебил он сам себя. — Если Вы предпочитаете одно место другому, укажите его мне, лишь бы только оно было не ближе тысячи миль от Лондона, и я исполню Вашу просьбу. Итак, читаю снова: «Приказ отвести в… поименованную Шарлотту Баксон, заклейменную судом Французского королевства, но освобожденную после наказания; она будет жить в этом месте, никогда не удаляясь от него больше, чем на три мили. В случае попытки к бегству она подвергнется смертной казни. Ей будет положено пять шиллингов в день на квартиру и пропитание».

Приказ был хорош, только к нему дорогой брат забыл приложить совершенно необходимое дополнение: ошейник и собачью цепь.

Разумеется, совершенно бесполезно спрашивать, документами какого французского суда, он руководствовался, вставляя в свою писанину пассаж «заклейменную судом Французского королевства…».

— Этот приказ относится не ко мне, — холодно сказала я. — Там проставлено не мое имя.

— Имя! Да разве оно у Вас есть? — Винтер налил себе третью порцию.

— Я ношу фамилию Вашего брата, — с удовольствием сообщила я ему.

— Вы ошибаетесь, — возразил Винтер. — Мой брат был Вашим вторым мужем, а Ваш первый муж жив еще. Назовите мне его имя, и поставлю его вместо имени Шарлотты Баксон… Не хотите? Нет?.. Вы молчите? Хорошо, Вы будете внесены в арестантский список под именем Шарлотты Баксон.

Неожиданно пришедшая в голову мысль оледенила мое тело. А не собирается ли он прямо сейчас привести приказ в исполнение. Он уже оформлен по всем правилам?

Подписи и печати на приказе не было…

Значит, пока он имеет не большую силу, чем столовая салфетка.

— Да, да… — меланхолично заметил Винтер, доканчивая бутылку. — Да, Вы ищете подпись, и Вы говорите себе: еще не все потеряно, раз этот приказ не подписан; мне его показывают, только чтобы испугать меня. Вы ошибаетесь: завтра этот приказ будет послан лорду Бекингэму, послезавтра он будет возвращен, подписанный им собственноручно и скрепленный его печатью, а спустя еще двадцать четыре часа, ручаюсь Вам, он будет приведен в исполнение.

Винтер потряс бутылкой над бокалом, но не сумел больше выдавить из нее ни капли.

— Прощайте, сударыня. Вот все, что я имел Вам сообщить.

— А я отвечу Вам, милостивый государь, что это злоупотребление властью и это изгнание под вымышленным именем — подлость!

— Вы предпочитаете быть повешенной под Вашим настоящим именем, миледи? Ведь Вам известно, что английские законы неумолимы в преступлениях против брака. Объяснимся же откровенно: хотя мое имя, или, вернее, имя моего брата, оказывается замешанным в эту позорную историю, я пойду на публичный скандал, чтобы быть вполне уверенным, что раз и навсегда избавился от Вас.

Публичный скандал и меня бы устроил. Уж я бы утянула за собой много громких имен, а, скорее всего, все эти умные люди быстро вразумили бы дорогого брата, чтобы он вместе со своим именем сидел тихонько и не лез в дела, в которых совершенно ничего не понимает.

Дорогой брат приложил к правому глазу пустую бутылку, как подзорную трубу, и посмотрел на меня.

— А, я вижу, что Вы предпочитаете дальнее странствие! Отлично, сударыня, — вино уже оказало свое обычное действие, и дорогой брат подобрел. — Старинная поговорка утверждает, что путешествия просвещают юношество. Честное слово, в конце концов Вы правы! Жизнь — вещь хорошая. Вот потому-то я и забочусь о том, чтобы Вы ее у меня не отняли. Значит, остается договориться относительно пяти шиллингов. Я могу показаться несколько скуповатым, не так ли? Объясняется это моей заботой о том, чтобы Вы не подкупили Ваших стражей. Впрочем, чтобы обольстить их, при Вас еще останутся все Ваши прелести. Воспользуйтесь ими, если неудача с Фельтоном не отбила у Вас охоты к такого рода попыткам.

Размякший деверь попытался чмокнуть меня в щечку.

— А теперь — до свидания, сударыня. Завтра я приду объявить Вам об отъезде моего гонца.

Он с неохотой покинул нагретое кресло, расшаркался передо мною и вышел.

Значит, он ничего не знает о трещине в обороне Фельтона. Великолепно. Еще четыре дня в запасе, еще четыре.

Только бы он не послал именно Фельтона с приказом к Бекингэму. Но не должен — дорогому брату доставляет безумную радость наблюдать холодность пуританского лейтенанта по отношению к прекрасной пленнице.

Отсутствие Винтёра придало мне куда больше аппетита, чем его присутствие, поэтому я продолжила ужин и съела все. Вода завершила трапезу. На другом конце столика вызывающе стояли бокал и пустая бутылка из-под испанского.

Пришло время опять читать молитвы и петь пуританские гимны.

Два человека дышали за дверью, не вмешиваясь и не стараясь меня остановить.

Один из них был часовым.

Утро четвертого дня я посвятила тому, что разорвала все имеющиеся у меня носовые платки, кроме двух, в узенькие полоски. Полоски превратила в жгуты, а жгуты связала между собой, так что получилась душераздирающая веревка. К сожалению, выглядела она лучше, чем была на самом деле.

Потом я долго стояла у двери, вслушиваясь в шаги в коридоре, и, когда услышала, что идет Фельтон, забралась на кресло с веревкой в руках и принялась задумчиво изучать потолок.

Когда заскрипела дверь, я спрыгнула с кресла и, виновато улыбаясь, спрятала веревку за спину.

Фельтон был весь воплощенная официальность. Только глаза у него были красными и воспаленными, как у человека, который ночью не спал.

Я кинула веревку на кресло и села сверху. Пара узлов остались на виду.

— Что это такое, сударыня? — холодно спросил Фельтон.

— Это? — рассеянно сказала я. — Ничего… Скука — смертный враг заключенных. Мне было скучно, и я развлекалась тем, что плела эту веревку.

Фельтон быстро обшарил взглядом стены и потолок, заметил в стене над моим креслом массивный позолоченный крюк. Наверное, раньше на нем висел щит, а под щитом мечи. Его передернуло.

— А что Вы делали, стоя на кресле? — строго спросил он.

— Что Вам до этого? — носком туфли я выводила узоры на пьшьном полу.

— Но я желаю это знать! — не отступал Фельтон.

— Не допытывайтесь, — легко взглянула на него я. — Вы знаете, что нам, истинным христианам, запрещено лгать.

— Ну так я сам скажу, что Вы делали или, вернее, что собирались сделать: Вы хотели привести в исполнение задуманное Вами роковое намерение. Вспомните, сударыня, что если Господь запрещает ложь, то еще строже он запрещает самоубийство!