Маньчжурский гамбит. Том 6 - Павел Барчук

— Так…эээ… зачем? — искренне удивился он.

— Затем, что будем ставить парники, как появится возможность. — Я говорил абсолютно серьёзным тоном, каким в прошлой жизни объяснял налоговой происхождение неуказанных в декларации доходов, — У нас в общине полным-полно народу. И детей навалом. К марту может быть повальная цинга. А в парнике, да с хорошим навозом, редиска с луком идут уже в феврале. Заодно завалинки у бараков утеплим, а то дует.

Селиванов смотрел на меня, как на буйнопомешанного. Минуты две. Потом с тревогой в голосе поинтересовался:

— Сколько брать-то?

— Возов двадцать.

Управляющий крякнул. Чуть не уронил книги на пол от неожиданности. Взгляд у него стал совсем взволнованный. Он, похоже, решил, что «его сиятельство» на почве нервного стресса в одно мгновение сошел с ума. Такая беда похлеще любых проверок.

— Двадцать⁈ Павел Александрович, это ж… это ж почитай пятьсот пудов дерьма!

— Пятьсот…— я задумался, переводил чертовы пуды в тонны. — Так и есть, все верно.

— Да у одного хозяина столько сроду не наберётся! И китайцы, вы поймите, китайцы весь навоз в округе под себя гребут, у них в Фуцзядяне парников этих несчитано. Они мне цену набьют втрое!

— Значит, пусть набьют, — категорично заявил я, — Плати не торгуясь. Бери у трех хозяев, а лучше у четверых.

Пётр Иванович сдвинул шапку на затылок, потер свободной рукой лоб. Он никак не мог сообразить, что за вожжа попала князю под хвост.

— И вот что самое главное, — продолжил я. — Сегодня не везём. Ни в коем случае.

— Как не везём? — окончательно потерялся в моей замысловатой логике Селиванов.

— Так. Сегодня договариваешься, платишь задаток и уезжаешь. А привезут завтра. Ровно к десяти утра, своими санями, обозом. Не в девять и не в одиннадцать. Ровно в десять.

Управляющий нахмурился, подумал немного.

— Потому что смёрзнется, — произнес он медленно. — Привези сегодня — к утру камень будет.

— Именно. Мне нужен горячий, из середины бурта. Чтоб дымился. Скажи хозяевам: возьму только парной, мёрзлый разворачиваю обратно и денег не плачу.

И вот тут до Петра Ивановича дошла вся глубина моего дьявольского плана. Взгляд его посветлел, лицо стало радостным.

Он медленно повернул голову. Посмотрел в окно, на дальний конец двора. На товарный вагон, стоящий в тупике.

Потом обратно на меня.

— Танк, — выдохнул он. — Ваше сиятельство. Вы навоз… в вагон его хотите? Ох ты ж, слава тебе господи. Я грешным делом подумал, прихворал наш князь.

— В вагон, Пётр, — кивнул я с усмешкой, — Ставим перегородку из горбыля, внутри, метрах в трёх от дверей. За перегородкой брезент, за брезентом наша железка. А от перегородки до самых дверей — навоз. По самую притолоку. И снаружи ещё возок вывалить, чтоб куча смотрелась естественно.

— А дверь?

— А дверь оставим открытой. Запертую всякий проверяющий норовит открыть, это у них в крови. Открытую, из которой на тебя вываливается коровье дерьмо, обойдут по широкой дуге и в протоколе напишут: осмотрено, ничего не обнаружено.

Управляющий громко рассмеялся, хлопнул себя свободной рукой по бедру.

— Ох, Павел Александрович, — высказался он радостно, — Вот ведь голова у вас. А ведь и правда никто не полезет.

— Никто, Пётр. И вот ещё что. Пусть завтра везут коровье дерьмо прямо по главной дороге, не таясь. Если там соглядатаев оставили, нам будет полезно, когда они такую процессию увидят. Все. Езжай.

Селиванов поклонился, перехватил свои драгоценные книги поудобнее и вылетел за дверь.

Я посмотрел ему вслед, покачал головой.

Тридцать лет отжимал заводы и топил конкурентов, а теперь спасаю собственную шкуру коровьим дерьмом.

Ну и ладно. Главное, чтоб сработало.

Гастона решил пока не расстраивать. Человек всю душу себе порвал, пока отогревал эту машину жаровнями, обкалывал ломами примёрзшие траки. Разговаривал с ней, как с больной лошадью, пару раз слышал его бубнеж. А тут он узнает, что его колесницу победы завалят навозом по самую башню. Перегородку мы, конечно, поставим, но сам факт. Да и часть все равно протечет.

Пусть бедолага француз хоть ночь поспит спокойно.

Прошёлся по кабинету, еще раз мысленно проверяя список возможных проблем.

Оружие в тоннеле. Золото в тоннеле. Папки и печати там же. Книги уедут к ящикам. Танк завтра к полудню превратится в кучу дерьма.

Твою же мать. А водка?

Вернулся к окну, посмотрел на цех. Над крышей ровно стоял парок. Колонна работала.

У меня нет никаких бумаг на производство. Ни на партию Ковальского, ни на любую другую. Ни акциза, ни патента, ни казённого дозволения на винокурение. Договор между двумя частными лицами — это не разрешение. Это всего лишь доказательство, что я продаю то, что не имею права производить. Мой расчет был на поддержку Дин Сяна. А с недавнего времени и на губернатора. Кто же знал, что Хондзё окажется настолько настойчивым и подтянет военных.

Но даже не в этом главная беда.

Дело в человеческой природе. Приедет завтра китайский капитан с солдатами, обыщет постройки, ничего не найдёт и затоскует. Потом откроет склад, а там ящики, в которых в древесной стружке, ровными рядами лежат пьянковские гранёные штофы, полные кристально прозрачного продукта.

И что он сделает?

Составит акт об изъятии до выяснения. Погрузит на подводы. Половину сдаст в казну, половину утащит в свою норку.

Значит, дразнить гусей нельзя. Ни одним ящиком.

Схватил шубу и отправился в цех.

Внутри ровно гудело. Где-то наверху шипел пар, в дальнем углу двое парней возились с угольными фильтрами. Бессонов обнаружился у приёмного узла — стоял, сгорбившись над стеклянным «попугаем», и разглядывал ареометр с таким выражением, будто там вот-вот появится неразменный рубль.

— Семён Андреевич, — позвал я химика.

— Девяносто шесть и одна, — не оборачиваясь, сообщил профессор. — Просела на десятую. Уголь садится, я вам говорил.

— Говорили. — я не стал спорить, — Сколько у нас готового продукта?

Бессонов, наконец, повернулся.

— Сорок два ведра, — ответил он с явным удовольствием. — Двадцать разлито в штофы, укупорено и уложено в ящики. Это Ковальскому, десять ящиков стоят на складе под замком. Остальное пока в бутылях, ждёт розлива.

Сорок два ведра. Пятьсот с лишним литров чистейшего продукта.

— Всё это сегодня уезжает с лесопилки, — категорично заявил я.

Профессор моргнул. Медленно выпрямился, лицо у него стало очень нехорошее.

— То есть