Змий из 70х II - Сим Симович

Ал замер. Николай Гумилев. Из уст кровавого африканского диктатора, которого весь западный мир считал первобытным чудовищем, эти строки звучали как сюрреалистическая галлюцинация. Но Мбаса читал их безупречно, вкладывая в каждое слово какую-то свою, отчаянную тоску.

— Вы любите Серебряный век, полковник? — тихо спросил Ал, не пытаясь прервать этот странный порыв.

— Я учился в Москве, Альфонсо, — Мбаса медленно повернул к нему голову. Зеленоватый свет монитора делал его лицо похожим на древнюю маску. — Я читал Пушкина, Блока, Маяковского. Я писал свои стихи. Я хотел вернуться на родину и строить школы. Хотел, чтобы мой народ узнал, что такое красота и наука.

Он сжал узловатые кулаки поверх белой простыни так, что захрустели суставы.

— Но мой народ не понимал стихов. Они понимали только силу. Племена резали друг друга за глоток воды. Когда я взял власть, они попытались разорвать страну на куски.

Мбаса тяжело вздохнул.

— Если вождь цитирует европейских поэтов — он слаб. Его убьют на следующий день. Чтобы удержать их вместе, чтобы остановить резню, мне пришлось стать тем чудовищем, которого они хотели видеть. Я придумал этот миф о людоедстве. Я приказал расстреливать предателей и пустил слух, что съедаю их органы. И только тогда они склонили головы. Они подчинились страху.

В палате повисла тяжелая, душная тишина. Ал смотрел на этого сломленного гиганта, и все разрозненные куски головоломки окончательно встали на свои места.

Перед ним лежал не кровожадный дикарь. Перед ним лежал трагический актер, запертый в самой страшной роли своей жизни. Чтобы спасти свою страну от хаоса, он пожертвовал собственной душой, превратившись в пугало для всего остального мира.

— И теперь те, кого вы спасли от гражданской войны, травят вас ядом, — жестко констатировал Ал, озвучивая самую горькую правду. — Свои же генералы, которые устали бояться.

— Власть — это одиночество, доктор Змиенко, — Мбаса закрыл глаза. — Я сгнил изнутри не от яда. Я сгнил от ненависти к самому себе за то, что мне пришлось сделать.

Ал молча поднялся из кресла. Впервые за долгое время он почувствовал к пациенту не просто профессиональный интерес, а странное, тяжелое уважение. Они оба были заложниками системы. Только Ал отвоевал свою свободу в операционной, а Мбаса навсегда остался пленником собственного трона.

— До утра я никуда не уйду, — баритон хирурга прозвучал успокаивающе и твердо. — Спите, полковник. Сегодня к вам никто не придет. Я лично стою на страже вашей палаты. А завтра мы начнем чистить ваш дворец от крыс.

Мбаса не ответил, но его дыхание впервые за эту долгую ночь стало ровным и глубоким. Диктатор-поэт уснул, доверив свою жизнь человеку, который единственный в этом мире смог разглядеть за маской людоеда его израненную, задыхающуюся душу.

Спустя неделю после операции полковник Мбаса впервые покинул свои личные покои. Желтизна сошла с его глаз, дыхание выровнялось, а тяжелая, монументальная стать начала возвращаться в измученное тело.

Кабинет диктатора походил на бункер: массивные стены, зашторенные бронированные окна и огромный стол из цельного куска мореного дуба, на котором были разложены штабные карты. Под потолком лениво вращались широкие лопасти вентилятора, разгоняя спертый воздух.

Двери распахнулись без стука. Охрана, уже выучившая, что этого безумного русского врача лучше не останавливать, лишь безмолвно расступилась.

Ал вошел уверенным, тяжелым шагом. В руках он держал объемистый картонный тубус. Подойдя к столу, он бесцеремонно сдвинул в сторону секретные военные сводки и резким движением развернул на столешнице листы плотной синьки.

— Я спас вам жизнь, полковник. Вы снова можете ходить, дышать и отдавать приказы без риска умереть от отказа почек, — баритон Ала звучал требовательно и жестко. Он оперся ладонями о стол, глядя диктатору прямо в глаза. — Пришло время платить по счетам.

Мбаса нахмурился, скользнув взглядом по сложным архитектурным чертежам.

— Что это, доктор Змиенко? Моя резиденция вас больше не устраивает?

— Это проект полноценного медицинского комплекса, — Ал ткнул пальцем в переплетение линий на бумаге. — Три корпуса. Инфекционное отделение, хирургия, родильный дом. И я требую, чтобы вы выделили землю и ресурсы для начала строительства уже завтра. Мне не нужна ваша элитная палата-одиночка. Мне нужна больница для ваших людей.

Мбаса медленно откинулся на спинку массивного кресла. В его горле заклокотал низкий, рокочущий смех, лишенный всякого веселья.

— Больница? Для моих людей? — он покачал головой, и его лицо снова начало приобретать черты безжалостного тирана. — Вы слишком много возомнили о себе, лекарь. В стране зреет бунт. Мои генералы скалят зубы, чувствуя мою слабость. У меня нет денег на кирпичи и скальпели. Каждый алмаз, каждая унция золота сейчас пойдет на закупку советских автоматов и бронетехники, чтобы утопить этот мятеж в крови.

Ал не отступил ни на миллиметр. Его глаза потемнели от гнева.

— Вы собираетесь воевать с призраками, пока ваш народ умирает от малярии и дизентерии сотнями в день!

— Мой народ понимает только силу оружия! — рявкнул Мбаса, с силой ударив огромным кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, оставив на дереве темную кляксу. — Если я начну строить больницы вместо казарм, меня сочтут слабаком и разорвут на куски! Вопрос закрыт.

Повисла звенящая, электрическая тишина. Ал выпрямился. Он смотрел на взбешенного диктатора долгим, пронизывающим взглядом, а затем произнес, понизив голос до обманчиво спокойного полушепота:

— «И черный город смотрит в небеса пустыми окнами своих глазниц. И царь сидит на троне из костей, не в силах сдвинуть мертвые границы…»

Мбаса замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Вся его ярость испарилась, уступив место абсолютному шоку. Это были строки из его собственной, никому не известной тетради. Строки, которые он писал в самые темные ночи своего правления.

— Вы хотите править кладбищем, полковник? — Ал беспощадно добивал противника его же собственным оружием. — Мертвецам не нужны ваши советские автоматы. Если вы не начнете лечить свою страну, вам скоро некем будет командовать. Подписывайте указ. Вы обещали стать творцом, а не палачом. Докажите это.

Диктатор тяжело дышал, глядя на ровные синие линии медицинских корпусов на бумаге. Борьба между параноидальным страхом и затаенной мечтой поэта отражалась на его изрезанном шрамами лице. Наконец, он медленно протянул руку, взял тяжелую перьевую ручку и размашисто, с нажимом поставил свою подпись на генеральном плане.

— Завтра начнется расчистка территории, — глухо произнес он, не поднимая глаз. — Но если генералы ударят первыми… эта больница