Николай Андреев - За Русь святую!
Офицеры-балтийцы не сдались просто так. Они сражались до конца, как могли, защищая свою честь и выполняя священный воинский долг. Многие смогли укрыться в кабинетах и арсеналах, закрепиться там с оставшимися верными царю и порядку матросами.
Капитан первого ранга Кирилл Сидорков смог найти защиту за дверью кабинета. Но и за ним "пришли",
Капитан крутил барабан "нагана", пересчитывая оставшиеся в нем патроны. Три штуки. Много, это очень много. Даже если бы остался только один патрон — этого было бы достаточно.
Толчок в дверь — и та обрушилась вниз, ухнула на пол, подняв столб пыли. Кирилл, не целясь, дважды нажал на курок револьвера, направив его в своих бывших подчиненных. Два выстрела. Оба — в цели. Сидорков, вздохнув, приставил "наган" к виску и нажал на курок. В последний раз в своей жизни. Капитан уходил к Богу только с одною мыслью: отчего люди перестают быть детьми, ведь не рождаются же они такими жестокими и охочими до чужой крови…
К этому "благому делу революции" присоединились рабочие нескольких заводов, уничтожив полицейские участки на Выборгской стороне и начав строить баррикады. Везде царила анархия. И люди испугались, просто испугались, поняв, что же происходит, чем оборачиваются беспорядки…
— Пали!
Стройный залп из полутора десятков винтовок и револьверов по улице. Люди внизу даже не расступились, не дрогнули, когда на мостовой оказалось еще несколько трупов. Толпа неистовствовала, ломая двери полицейского участка.
— Порешат нас, братцы, — бесстрастно заметил один из околоточных, перезаряжая револьвер. — Как есть, порешат, как германьца.
— Отставить панику, — хлестко приказал офицер. — Мы еще им покажем, что значит полицию не уважать. Ребяты, ну-ка, еще залп!
Работяги из соседнего завода выломали фонарный столб и, перехватив его наподобие тарана, пошли на "штурм" участка.
Сам Родзянко, собравший "совет старейшин" Думы утром двадцать седьмого февраля, ударился в панику, посылая одну телеграмму за другой в Ставку, а затем рассказываю старейшинам-лидерам думских фракций и некоторым членам Государственного совета, что же происходит в столице и Кронштадте.
Старейшины Думы нервничали, ругались, и не могли понять, что же делать: бунт ширился. Превращаясь в революцию, и было непонятно, увенчается она успехом, или бунтовщиков вздернут на фонарях. Приходили вести, что по городу разъезжает на грузовиках и броневиках какая-то воинская часть, никого не щадившая на своем пути, ни офицеров, ни солдат, ни полицию, ни манифестантов. Другие утверждали, что над бронеавтомобилем, что едет во главе колонны, развевается русский триколор, а третьи — что из грузовиков несутся слова "Боже, царя храни!", а вместо флага — хоругвь. Сперва эти слухи приняли за бред перепуганных или пьяных, однако…
Однако перед Таврическим дворцом остановилось семь грузовиков, из которых быстро-быстро стали выбегать солдаты, разворачиваясь в боевые цепочки, расставляя пулеметы, чьи дула смотрели на волнующийся, потерявший сон Петроград.
А из броневика, на котором не было ни хоругви, ни триколора, ни красного знамени, вышел Кирилл Владимирович Романов. Вид у него был невероятно внушительный: хмурый, решительный, пронзительный взгляд усталых глаз, револьвер в раскрытой кобуре, несколько офицеров и солдат, все в орденах и медалях, за спиной. Один даже, особо рослый детина, прихватил где-то ручной пулемет Льюиса. Массивное оружие чем-то напоминало морское орудие, обрезанное, с приделанной к нему ручкой и дисковым магазином, с чуть сужавшимся к концу стволом. Завершали "картину масло" сошки, на время похода собранные и сложенные вдоль ствола. Эту бравую команду не посмели не то что остановить, но даже узнать, по какому поводу вооруженный отряд находится в Таврическом дворце.
Кирилл быстро нашел кабинет Родзянко, жестом приказал остаться в коридоре всем, кроме солдата с ручным пулеметом, и, постучав в дверь, вошел.
"Неизгладимое впечатление" — это слишком мягко сказано о том эффекте, который произвело появление Сизова среди старейшин. Родзянко остался сидеть, даже, кажется, вздохнул с облегчением. Монархист Шульгин улыбнулся, глядя на пулемет. Милюков вскочил со стула, затем снова сел. Гучков же замер, похоже, он менее всего ожидал увидеть так скоро Кирилла с "ординарцем"-пулеметчиком.
— Кирилл Владимирович, как это понимать? — все-таки первым проснулся Львов. — Что здесь делает этот солдат?
— Это мой ординарец, доверенное лицо, — "доверенное лицо" вытянулось во фрунт, да так, что аж пол заскрипел, а ствол "Льюиса" замелькал с невероятной скоростью перед глазами "старейшин". Те зачарованно, как будто под гипнозом, провожали дуло ручного пулемета глазами. — Господа, боюсь, в городе начались настоящие беспорядки. Несколько запасных батальонов попытались присоединиться к манифестантам, подняли оружие на офицеров, но мне удалось их утихомирить. Временно, конечно, у меня слишком мало людей. Восстал Кронштадт, так что у нас под боком настоящее гнездо проказы, откуда по всему Петрограду будут распространяться миазмы революционной заразы. Вы же все помните пятый год? Боюсь, в условиях войны события будут развиваться намного хуже. Мы не можем этого допустить, господа. Поэтому я прошу Вас, Михаил Владимирович, отправить нескольких человек из собравшихся здесь в Ставку, к Его Императорском Величеству. Я сомневаюсь, что Николай понимает всю глубину царящих здесь беспорядков. Но, боюсь, нужен какой-нибудь решительный шаг, который заставит людей прекратить беспорядки и продолжить работу на благо победы над врагом.
— Да, Кирилл Владимирович, мы хотели поступить подобным образом. Однако… Что там происходит, в городе? Мы слышали отдаленную стрельбу, крики. Кажется, к дворцу подъезжали какие-то грузовики, — Георгий Евгеньевич заметно волновался: он не знал, как быть. Никто не ожидал, что беспорядки разрастутся в таких масштабах, а гарнизон поддержит манифестантов.
— Это солдаты, прибывшие с Румынского фронта, сейчас они окружают Таврический дворец, чтобы защитить его в случае нападения восставших. Люди должны понять, что символ власти, Дума, остается островом спокойствия посреди хаоса. Но несколько сотен человек не смогут удерживать дворец, если весь гарнизон выйдет из повиновения. Я лишь надеюсь на генерала Хабалова и на Его Императорское Величество. Можете быть уверены, господа, что Дума получила достаточные силы, дабы поддерживать хоть какое-то подобие порядка в центре столицы. Но — не более.
— Спасет положение только отречение, я в этом уверен целиком и полностью, — высказался Гучков. — Иного выхода я не вижу. Правительство доверия уже не поможет. Массы просто не пойдут. Нужно отречение.