Крот Курской дуги - Денис Громов

В ночь на девятое нас подняли в час.

Пехота готовила контратаку, и к четырём утра нужен был проход в собственном минном поле — в том самом, майском, поставленном ещё по шнуру, без формуляра, «по памяти взводного».

Взводный, который его ставил, погиб пятого июля.

— Схема есть? — спросил я.

Бабичев поглядел на меня.

Он к тому времени постарел лет на десять. Забинтованная кисть у него гноилась, он её не берёг, и рука висела.

— Нет схемы, Ковалёв.

— Совсем?

— Совсем. Я у писаря спрашивал, я в штабе спрашивал. Есть отметка в журнале: «поставлено четыре тысячи двести». И всё.

— А кто ставил?

— Второй взвод. Из тех, кто ставил, живых четверо. Я их всех троих опросил, четвёртый в санбате.

— И что?

— И то, что один говорит — четыре ряда, второй говорит — пять, а третий вообще не помнит, потому что он тогда ящики носил, — Бабичев потёр глаза здоровой рукой. — Вот такая у нас схема, Ковалёв.

Больше он не сказал ничего…

* * *

Мы приехали на место в половине второго.

Поле было широкое — метров триста по фронту, и в темноте оно выглядело как обыкновенный луг.

Проход требовался шириной шесть метров. Срок — четыре утра.

Два с половиной часа.

— Не успеем, — обронил Панкратов.

Он сказал это спокойно, как факт, — так говорят «дождик собирается».

— Надо успеть.

— Петя. Три ряда вслепую за два часа — это по нормативу вчетверо больше. Ты сам считал.

— Считал.

— Так и скажи.

Я стоял и смотрел на поле.

И знаете, что было самое поганое?

Что я действительно мог сказать. Мог пойти к Бабичеву и доложить: не успеваем, докладывайте наверх, сдвигайте срок. Он бы доложил. Может, сдвинули бы, может, нет.

Но за гребнем стояла пехота, которой в четыре ноль-ноль идти вперёд. И ежели прохода не будет, они пойдут по нашему полю.

По нашему. По майскому. По тому, которое ставили «побыстрее» и которое никто не записал.

— Работаем, — велел я и никто на меня даже косо не посмотрел.

* * *

Работали в шесть щупов.

Я, Хлыстов, Гурьев, Гриша, Прокудин и один из новых, фамилию которого я, к своему стыду, не помню до сих пор. Помню только, что он был из Тамбова и что у него не хватало переднего зуба.

Шесть полос, по метру каждая, рядом, параллельно.

Я взял себе левую крайнюю.

— Слушать сюда, — велел я перед началом. — Идём в линию. Никто никого не обгоняет. Ежели кто упёрся — все стоят, покамест он не разберётся.

— Дык время же! — не выдержал Гурьев.

— Иваныч, ежели мы растянемся, то первый уйдёт вперёд и его никто не прикроет. И ежели у него рванёт — накроет соседа.

— Понял, — буркнул он.

— И вот ещё. Считать вслух. Каждый десятый метр — вслух, чтоб все слышали, кто где.

Первый ряд пошёл легко.

Слишком легко, и это надо было заметить, а я не заметил.

Земля была сухая, утоптанная, щуп шёл в неё коротко и отдавал звонко, и каждая мина отзывалась так отчётливо, что её нельзя было пропустить.

За сорок минут я снял семь штук и ни разу не остановился больше чем на минуту.

— Гладко идёт, — обронил рядом Прокудин.

— Гладко.

— Оно, товарищ командир отделения, когда гладко идёт, я завсегда пугаюсь.

— Почему?

— А потому, что кладка гладко не идёт, — отозвался печник, не переставая работать. — Кладка завсегда где-нибудь упрётся: то кирпич битый, то раствор густой, то хозяин над душой стоит. А ежели всё гладко — стало быть, я чего-то не заметил.

Я тогда пропустил это мимо ушей.

К трём ночи мы прошли первый ряд и половину второго. Сняли двадцать одну штуку.

К половине четвёртого — второй ряд весь.

Оставался третий и четвёртый.

Двадцать пять минут.

И вот тут во мне что-то переключилось.

Я это помню очень отчётливо, потому что потом разбирал по секундам сотню раз.

До половины четвёртого я работал как положено: медленно, ровно, с проверкой. А в половине четвёртого посмотрел на часы, увидел двадцать пять минут — и внутри у меня встал счётчик.

Не страх. Не паника. Именно счётчик: двадцать пять минут, два ряда, двадцать четыре метра, значит, метр в минуту.

А метр в минуту щупом не проходят.

И вместо того чтоб сказать это вслух — Панкратову, Бабичеву, кому угодно, — я решил, что пройду.

Я и правда так решил. Сознательно, за полсекунды, лёжа в мокрой траве.

Что я — пройду.

Потому что я за месяц ни разу не ошибся. Потому что я нашёл погреб под дорогой. Потому что я умею то, чего тут не умеет никто, и потому что ежели кто и может пройти метр в минуту, то это я.

Вот из этого всё и вышло.

Не из усталости и не из спешки.

Из того, что я себе поверил.

— Ковалёв! — Бабичев подошёл к самому краю поля и присел на корточки. — Как?

— Два ряда есть. Ещё два.

— Двадцать минут.

— Знаю.

Он посмотрел на светящийся циферблат.

— Ковалёв, я не могу сдвинуть. Там артиллерия по графику, там в четыре ноль пять начинается.

— Понял.

— Ты понимаешь, что ежели проход не будет готов, они всё равно пойдут?

— Понимаю.

Он ушёл.

Дальше я расскажу очень точно, потому что помню каждое движение.

Третий ряд шёл по неглубокой ложбинке, в которой стояла вода — не лужа, а просто сырость, и грунт был вязкий.

Вязкий грунт — это плохо. Щуп в нём идёт мягко, и разницы почти не чувствуешь. Всё отдаёт одинаково.

Я прошёл свою полосу до конца ряда.

Прошёл за девять минут.

За девять. Двенадцать метров вязкого грунта за девять минут, четыре пальца между тычками — я тогда искренне верил, что делаю четыре пальца.

Я поднялся на колени и посветил вбок синим фонариком.

Слева от меня Хлыстов ещё работал. Справа Гриша заканчивал свою.

— Готово? — окликнул я.

— Есть, — отозвался Гриша.

— Витя, у тебя как?

— Ещё метр остался, я его добью.

— Гаврилыч?

— Иду, товарищ командир отделения, иду, тут камень попался.

Я посмотрел на часы.

Четыре минуты.

И вот тут я сказал то, что сказал.

— Гриша. Иди по моей, к началу, тащи вешки. Ставим створ.

Он ответил:

— Ага.

И пошёл.

Пошёл не ползком.

Пошёл на ногах — потому что полоса была проверена, потому что по проверенной полосе ходят на ногах, потому что мы всегда так делали, потому что за два месяца я его этому научил.

Он пошёл по моей полосе.