Украина - Николай Дмитриевич Соболев

Розга затянул новый ремень, рассовал по карманам курево, застегнул кожушок и поднял сидор с едой на дорогу:

— Счастливо оставаться, хоязева! Увидимся в Екатеринославе!

Март 1918, Сквира под Белой Церковью

В Сквиру Розга добрался через двое суток. Молчаливый возчик высадил его на окраине Конного рынка — вопреки названию, на нем больше торговали барахлом, лишь в одном углу сиротливо стояли две подводы и пяток лошадей.

— Такый рынок був! — внезапно буркнул возчик. — Суцильно возы та кони, сотнямы! Бисовы комунякы! Н-но!

Он сплюнул, хлестнул коника и уехал, громыхая колесами.

Розга обошел рынок, пару раз приценивался, но при этом бдительно следил за карманами и наличием патрулей. Изловив шнырявшего мальчишку, показал ему пучок разнообразных купюр:

— Будут твои, если отведешь к штабу бригады.

По небольшому городу неспешно шли обыватели, в ворота здания с вывеской «Упродком» загоняли груженые мешками возы под надзором часовых, разок промчался во весь опор посыльный, распугивая кошек и всполошив собак.

— Нам туды, — показал мальчишка, — але краще омынуты.

— А что так?

— Щоб повз ЧеКи не ходыты.

Штаб бригады выглядел стандартно: красный флаг над входом, часовой с примкнутым штыком, суета мелких начальников, треск пишущей машинки за окнами. Розга вальяжно подошел к часовому с красной лентой на папахе:

— Здорово, дядько!

— Слухаю, — не слишком приветливо отозвался тот.

— Как мне комбрига сыскать?

— А де я його тоби визьму? Нема його зараз. Треба чого, скажы мени. Я йому передам.

— Слушай, дядько, меня внимательно! Ты мне комбрига где хочешь сыщи, слышь! Скажи, мол, человек из Золотоноши пришёл, весточку притаранил…

На зов часового из штаба вышел носатый тип в кожанке, оглядел Розгу, скорчил недовольную гримасу и велел ждать. Время текло, папиросы Зеленого уже подходили к концу, а комбрига все не было. Когда Пашка совсем замерз и проголодался, вокруг штаба началась суета, и он, воспользовавшись моментом, нырнул внутрь с деловым видом, прикрывшись группой командиров и сразу забежав на второй этаж.

— Вы к кому, товарищ? — остановил его серьезный круглолицый парень лет двадцати.

— Слышь, плашкет, сыщи мне комбрига, весточка у меня из Золотоноши.

— Я комбриг.

— Брось трепаться!

— Я комбриг Особой Приднепровской бригады Шарый-Богунский, — твердо повторил парень. — Говорите, или я вызову часовых.

— Вам ге-о-де-зист нужен? — с сомнением выговорил Розга.

— Был нужен, да уже взяли… — удивился Шарый.

— А может, и я на что сгожусь?

— Может, и сгодишься. Гайда за мной!

Из соседней двери выскочил парень чуть постарше, неуловимо похожий на Лютого, попытался вклиниться между Шарым и Розгой, но комбриг отстранил его:

— Мирон, сообрази поесть нам с товарищем.

— Борщ е, тилькы вин майже охолонув.

— Неси.

Первым делом Розга выудил свои верительные грамоты и сообщения. Пока Мирон стерег дверь, Паша и Шарый тихонько разговаривали за чугунком еще теплого борща, заедая его слегка черствым хлебом.

Если Зеленому хватило месяца большевицкой власти, чтобы в голове появились сомнения, правильно ли он перешел на их сторону, то члену РКП (б) Шарому потребовался год. ЧеКа и продразверстка, на которую бригада нагляделась еще на Полтавщине, вызвали брожения, а попытки переформировать части и соединения повстанцев по штатам РККА поставила их на грань восстания. Вместо обещанных снаряжения и формы полки «Украинской советской армии» получили присланных из Великороссии комиссаров и новых командиров на место любимых бойцами.

— В бригаде пять тысяч человек и бронепоезд, мы с Батькой заодно, только дайте знать, — заключил Шарый провожая Розгу после разговора.

За месяц Паша Малаханов и другие посланцы Голика объехали два десятка атаманов, батьков и командиров. Братья Чучупаки из Холодного Яра сразу сказали «мы проты комуны та Советськой влады, за самостийнисть», военком Котовский твердо держался за большевиков, только атаман Григорьев не снизошел до прямого разговора — прислал адъютанта забрать письмо.

Март 1918, Екатеринослав

— Вьются вокруг него фармазоны и маровихеры, бороду приклеивают, — докладывал Розга по возвращении в Екатеринослав. — А он и рад слушать, уши развесил.

— Погоди, какие фармазоны? Блатные, деловые?

— Не, не из наших. Комиссаришки всякие, но по глазам видно — жулье мазевое! Посадят его на плешь, как пить дать!

После успеха с Николаевым и тем более взятия Одессы, чувство собственного величия у Григорьева зашкалило, и этому всемерно способствовали приставленные к нему большевиками советники. В РВС давно уже думали, как услать подальше слишком самостоятельного «красного маршала», а тут на карте Европы внезапно появилась «Венгерская советская республика», вот ей на помощь! Но такой хороший замысел плохо стыковался с реальностью: до Венгрии не меньше 600 километров, при этом надо перевалить Карпаты и пройти сквозь весьма недружественную Румынию. Такие задачи даже Суворову с Кутузовым не очень под силу, что уж говорить о бывшем штабс-капитане!

— Как слухи про Венгрию поползли, так в дивизии у него буза началась.

— С ним все ясно, что там с Шарым?

— Вот, он проект воззвания передал.

Я развернул листок папиросной бумаги с полустертыми буквами и вчитался:

…эти господа назвали себя «коммунистами» и начали грабить бедное население Украины и вывозить всё со спекулятивными целями в Россию. Таким образом, мы оказались под пятой разных присланных к нам комиссаров, которые ведут себя у нас ещё хуже, чем царские приставы… Вся власть на местах должна принадлежать рабоче-крестьянским советам, а в центре Совету советов без всякой партийной диктатуры… Для нас нет партии, а есть классовые интересы крестьянства и рабочих… Власть на Украине должна состоять из местных людей, то есть украинцев (всех живущих на Украине), нам не нужны оккупанты и спекулянты на коммунизме…

Как в начале 1921-го был общий лозунг «Долой продразверстку! Даешь свободу торговли!», так сейчас все желали Советы без коммунистов. Не в смысле чтоб ни единого большевика туда не избрали, а чтобы одна партия не рулила всем. Никаких выборов и голосований по партийным спискам, право отозвать депутата в любой момент — именно так мы устраивали Приазовскую республику.

Отжатый Харьков аукнулся большевикам в самом начале апреля.

После триумфального марша по Украине, когда на сторону большевиков переходили полки и уезды, вроде бы ничто не предвещало катастрофы, но несколько неловких движений — и понеслось. Помимо реквизиций зерна, коммунисты принялись насаждать коммуны. Не так, как мы — добровольно и с песнями, а загоняли в них всех подряд. Везде, где у коммунистов не было большинства, Советы разгоняли и ставили ревкомы во главе с назначенцами из центра. И без того не сильно любившая евреев крестьянская масса возроптала «ось дочекалыся — чекалы бильшовыкив, а тут якась жыдивська комуна!»

Против села бросили летучие отряды ЧеКи, ревтрибуналы заработали без остановок. Сами