Михаил Гвор - Щит

Кубенин отставил остывший стакан, вылез из кресла и прошелся по кабинету.

— А один за тюрьму, — усмехнулся он.

— Почему за тюрьму? — поинтересовался ученый.

— А потому, дорогой мой человек, что приедет в четверг проверка, и обнаружит хищение государственной собственности в особо крупных размерах. Потому что не обнаружит вообще ничего, кроме пустых помещений.

Артюхин удивленно уставился на генерала.

— Ты что, не подстраховался на случай?..

— Подстраховался, — перебил хозяин кабинета. — Есть комплект документов. И не мифические операции, это всё на раз проверяется. Почти правда. Научный эксперимент, исследование параллельных миров. Утверждено лично Андроповым и никем не отменялось. Тебя из-под удара выводит. Меня — вряд ли. Впрочем, наплевать. Застрелиться дело быстрое.

Кубенин вернулся в кресло и нажал кнопку на селекторе. Дождались, пока секретарша принесет еще чаю.

— Понимаешь, Коля. Это исчезновение — та же смерть. По сути, мы можем убить огромное количество людей. Но почему-то меня всё это не слишком волнует. Хрен с ним, с миром. И даже то, что среди этих людей оказываюсь я сам, дочь, внучка, как-то перестало давить. Наверное, перегорел за шестнадцать лет. Но вот Катенька… Не могу! Просто сердце заходится! Маленькая же совсем…

Теперь пол кабинета мерил профессор. Поднял глаза, посмотрел в лицо генералу.

— Знаешь что, Василь Иваныч! Собирай-ка манатки, бери правнучку, и чеши с парнями в прошлое, — он поднял руку, предупреждая возражения. — Знаю, что обуза. Одного младенца прикроют. А ты так и полезен будешь. Создашь при князе Игоре Главное Разведуправление при Генштабе. И сам Генштаб.

Кубенин молчал, уперев взгляд в столешницу. Потом поднял голову:

— Ты сам почему не идешь? — не дождался ответа и продолжил. — Вот именно, — вздохнул. — Нет, Коля. Если я убиваю миллиарды человек, то спасаться не имею права. И спасать семью тоже. Даже Катеньку, как бы этого ни хотелось…

Артюхин ушел не скоро. Успели еще поговорить о насущных делах. Вечером профессор улетал на базу, сделать за оставшуюся неделю предстояло немало.

А оставшийся в одиночестве разом постаревший человек, проводив гостя, вернулся за стол и, уставившись невидящим взглядом в потолок, еле слышно прошептал:

— Это будет не больно, внуча. Просто мы все исчезнем. И заметить не успеешь. И понять…

Ждан Ярославов самобега в личном пользовании не имел. Не потому, что не мог себе позволить. Мог и не один приобрести. Не самый бедный человек в Княжестве. Знатец предпочитал ходить пешком. И любил кордновскую подземку. Разве может какой-нибудь «Дон» или даже «Русич»[58] сравниться с ней по удобству? Тащишься по дороге, заполненной самобегами, стоишь перед каждым перекрестком… А в подземке хорошо. Прохладно, удобные сиденья, расслабляющее покачивание несущегося поезда, еле слышный перестук колес…

Хочешь — читай, хочешь — смотри новости. А как думается в пути!..

Сегодня Лютый размышлял, устроившись на пределе слышимости зерцала[59]. И закрыв глаза. Так, чтобы вроде и слышно, и не отвлекает. Мысли крутились вокруг последнего месяца, когда его вновь попросили вернуться на службу. Попросили, не приказали! Ждан мог и отказаться. Право имел. Тем более звали не в родную Знатницу, а к воинским! Никогда к ним не относился. Кроме срочной службы, конечно. Но мысль об отказе в голову даже не пришла. Лютый уже давно имеет полное право на заслуженный отдых, но…

А верно поступили, снизив срок обязательной державной службы[60] до двадцати лет. Людям иногда надо пожить и для себя. В молодости — некогда. Сначала учишься, потом в дружину, поиск места в жизни. Потом жены идут, дети… В старости — разве жизнь, если болячки одолевают. А они все равно победят, несмотря на все успехи лекарей. А когда тебе сорок пять или пятьдесят лет — самое оно. Дети выросли, Княжеству своё отдал. И по миру поездить можно, и чем-то другим заняться. Хоть фантастику пиши! Желание не пропало дальше работать — никто не мешает. Многие служат и по тридцать лет, и больше.

Но это лишь по зову сердца. Насущной необходимости нет. Производительность труда постоянно растет. И всё меньше и меньше нужно Княжеству рабочих рук. Сейчас можно большую часть населения освободить от работы. А кого в первую очередь? Самое логичное — тех, кто хорошо послужил. Нет, конечно, и молодых никто силой работать не заставляет. Не хочешь — не надо. Вот только никто тебя кормить не будет. Никаких «пособий по безработице»[61]. Нужны деньги — два пути: служба и татьба. А к татям милосердия нет. Кто случайно ошибся, и преступление не слишком тяжкое, еще может малым наказанием[62] отделаться. А если что-то серьезное учудил, или по второму разу — пощады не будет.

Да и не уважают в стране бездельников. А вот когда отслужил своё — другое дело. Да и сама природа пример дает. Женщины. У них одна работа: дети. Нет, девки незамужние любят на службу устроиться. Чтобы в обществе быть, да и кругозор расширить никому не мешает. И мужа хорошего найти проще, нежели когда сиднем сидишь. А замуж выйдут — мигом увольняются. Интерес пропадает. Иногда работают до первого ребенка. Но редко. При первой беременности с четвертого месяца плата идет, как будто ребенок уже родился. Молодые работники меньше получают. А дети выросли, считай — отслужила. Вот и с мужчинами так же. Те же двадцать лет…

Ждану вспомнился мир русинов. Что за сумасшедшие порядки там существовали! Зачем заставлять женщин работать всю жизнь? А кто воспитывать детей будет? А по дому работа? Еще и ограничение числа супругов! Это же личное дело! И потом… Пока дети не подросли, его женам и втроем нелегко приходилось. А тут одна! И всё на ней — дом, дети. Еще и работа! Даже слов нет, чтобы описать степень глупости той системы. Понятно, что они рожать не хотели!..

Какая-то фраза из зерцала навязчиво пробилась сквозь размышления. Что-то важное… Ждан не успел уловить смысл. Прислушался, но начался другой сюжет. Попытался вспомнить, что же так зацепило, не смог и бросил. Само всплывет. Похоже, имеет отношение к русинам. Странно, в новостях…

Надо будет обязательно сказать спасибо Буриньке. Не забыл старика, привлек к теме. И к какой теме! Нет, Ждан всегда был уверен, что загадка русинов на поверхности не болтается, но чтобы такое! А ведь он когда-то высказал подобное предположение! Сгоряча, правда, сам не веря до конца в сказанное. Но высказал. Старопень до сих пор издевается. А ведь правдой оказалось!