Александр Бушков - Д`артаньян – гвардеец кардинала. Книга вторая

– И что же вы намерены делать? – сочувственно поинтересовался д’Артаньян. – Заплатить?

– Ни в коем случае! – нахмурился Кромвель. – Не видать ему наших денег! Его величество еще убедится, что поступил опрометчиво, не позволив нам навсегда покинуть Англию. Честью клянусь, я ему так не спущу!

– И правильно, – сказал д’Артаньян. – Таких королей, по моему глубокому убеждению, нужно учить уму-разуму. Драть налоги с дворян, подумать только! Значит, вашему предку отрубил голову Генрих Восьмой? Слышал я у себя в Беарне про этого вашего Генриха. Это правда, что он каждое утро приказывал привести ему новую жену, а к вечеру отрубал ей голову? У нас говорили, что таким образом сгинуло не менее пары сотен благородных девиц…

– Молва, как обычно, все преувеличивает, – ответил Кромвель. – Король Генрих казнил лишь двух своих жен – и еще с двумя развелся…

– Тоже неплохо, – сказал д’Артаньян. – Решительный, надо полагать, был мужчина…

И подумал про себя: «Будь на месте нашего мямли Людовика этот самый Генрих, да прознай он, что его женушка крутит шашни с заезжим франтиком… У такого не забалуешь! Снес бы беспутную головушку, как пить дать. Да и братца вроде Гастона удавил бы, есть подозрение, собственноручно. Не повезло нам с монархом, ох, не повезло…»

– А вы, стало быть, сударь, пишете стихи и пьесы? – спросил он толстяка Уилла. – И их, я слышал краем уха, даже на сцене представляют? Надо же! Первый раз вижу живого поэта… то есть, я и мертвых-то раньше не видел… ну, вы понимаете мою мысль… В толк не возьму, как это можно написать длинную пьесу, чтобы все было складно и ни разу не запуталось…

– Занятие, надо сказать, не из легких… – сказал польщенный Уилл.

– Будьте уверены, уж я-то понимаю, – заверил д’Артаньян. – Хоть про нас, гасконцев, и говорят, что люди мы дикие, темные и неученые, но я в Париже, да будет вам известно, и в книжные лавки захаживаю, и стихи дамам декламирую. А вы, простите, пьесы пишете наверняка из древней истории?

– Совершенно верно.

– Ну да, конечно, – грустно сказал д’Артаньян. – В старину жизнь у людей была не в пример интереснее. А теперь… Как скучно мы живем, господа! Тоска гложет… Вот взять хотя бы меня. Не жизнь, а сплошная скука: дуэли, интриги, заговоры… Как-то мелко все это, право! Вот в старину были страсти! Мифологические, учено говоря! Не нынешним чета…

Уилл подумал и спросил:

– А вы никогда не задумывались, дорогой Дэртэньен, что лет этак через двести люди будут говорить точно так же? Что тогдашние интриги и битвы покажутся им скучными, а вот наша жизнь – не в пример более увлекательной, отмеченной кипением прямо-таки мифологических страстей? Вдруг да и о вас напишут пьесу…

– Обо мне? – горько вздохнул д’Артаньян. – Спасибо на добром слове, дружище Уилл, но мне этого вовек не дождаться. Пьеса про то, как я на Пре-о-Клер дерусь на шпагах с Портосом? Это же такая обыденность… Давайте выпьем за ваше здоровье, Уилл! Почему вы так грустны, Уилл? Вас тоже не пускают в Америку?

– Мои печали несколько другого характера, – признался Шакспур. – Никак не могу придумать название для новой пьесы. Завтра ее будут играть, а подходящего названия нет до сих пор. Сначала я хотел ее назвать «Коварство и любовь», но это решительно не нравится… А ничего другого я придумать не в состоянии, бывают такие минуты, когда кажешься себе пустым и бесплодным…

– Знаете, как у нас говорят? – с жаром сказал д’Артаньян, обращаясь то к правому, то к левому из двух сидевших перед ним Уиллов Шакспуров. – Когда не знаешь, что делать, спроси совета у гасконца! О чем ваша пьеса, Уилл?

– О том, как в стародавние времена двое молодых людей полюбили друг друга, но не смогли соединиться из-за исконной вражды их семей и в конце концов покончили с собой…

Д’Артаньян старательно наморщил лоб, почесал в затылке. Лицо его озарилось:

– Уилл, а как их звали?

– Молодого человека – Ромео, а его возлюбленную – Джульетта.

– Ромео и Джульетта… – повторил гасконец. – Красивые имена, на итальянские похожи… Уж не в Италии ли было дело? Ага! Да что вам мучиться? Назовите вашу пьесу просто: «Ромео и Джульетта»!

– Разрази меня гром! – вскричал Уилл. – Вы гений, Дэртэньен! Как мне это раньше в голову не пришло? В самом деле, отличное название: «Ромео и Джульетта»! Мы еще успеем написать афиши! Послушайте, Дэртэньен, вы непременно должны прийти завтра на представление, я вам оставлю отличное местечко в ложе для знатных господ!

– Охотно, – сказал д’Артаньян. И тут его осенило вновь. – Послушайте, Уилл… А прилично ли будет пригласить на представление молодую даму? Из самого что ни на есть знатного рода, принятую при двух королевских дворах, английском и французском? Прилично ли это для дамы?

– Отчего же нет? – пожал плечами Уилл, и молодой Оливер Кромвель согласно кивнул. – В театрах бывают знатные господа и дамы, даже наша королева Елизавета посещала представления…

– Вот и прекрасно, – сказал д’Артаньян. – В таком случае, я воспользуюсь вашим любезным приглашением вкупе с очаровательной дамой… Если бы вы знали, друзья мои, как я ее люблю и как жестоко она со мной играет… Я даже стихи писать пытался, но дальше двух строчек дело не пошло, как ни бился… Ах, Анна, небесное создание, очаровательное, как ангел, и жестокое, как дьявол… Когда я впервые поцеловал ее на берегу унылой речушки в Нидерландах…

«Боже мой, что происходит с моим языком? – подумал он остатками трезвого сознания. – Я уже о многом проговорился, это все проклятое уиски… Этак выболтаешь и что-нибудь посерьезнее…»

Цепляясь обеими руками за стол, он поднялся и объявил:

– С вашего позволения, господа, я вас ненадолго покину. Подышу свежим воздухом, меня отчего-то мутит… Надо полагать, жаркое…

Он вышел под открытое небо, остановился у воротного столба. Легкий ветерок с реки Темзы приятно охлаждал разгоряченную голову и развеивал хмель. Поблизости, под навесом, сидели за бутылкой вина все трое слуг, и д’Артаньян, бессмысленно улыбаясь, слушал их разговор.

– Все бы ничего, – жаловался сотоварищам Любен, слуга де Варда. – Но сил у меня больше нету слушать здешнюю тарабарщину. Ну что это такое, ежели ни словечка не поймешь?

– Это называется – иностранный язык, дубина, – с явным превосходством сказал Планше. – Вот взять хотя бы нас с господином д’Артаньяном – господин д’Артаньян знает испанский, а я – английский.

– А я знаю московитский, – объявил великан Эсташ. – Когда я служил у господина капитана де Маржерета и заехал с ним в Московию во время тамошней войны, за два года научился болтать по-московитски. Один ты у нас, Любен, дубина дубиной, Планше тебя правильно назвал…