Космодесантник в 1941-м - Иван Владимирович Лагунин

По прошествии получаса информационный голод был наконец-то, частично удовлетворен.

Но на этом хорошие новости заканчивались.

Да, картина была еще во многом покрыта туманом, но основное я уловил. И картина эта была безрадостной.

Германия нанесла Советскому Союзу удар колоссальной мощи. Приграничное сражение к этому времени было, фактически, проиграно. Советские армии, огрызаясь контрударами, быстро откатывались вглубь страны. Я уже знал, что на нашем фронте, близ древнего города Смоленск, немцы, действуя двумя танковыми группами, неделю назад взяли в оперативное окружение целых три советские армии. Сейчас они пытались вырваться из него, отходя с боями на восток. От исхода сражения за Смоленск зависело сражение за столицу Советского Союза — за Москву. Но и на других фронтах было не лучше. Немцы рвались вглубь страны, кромсая танковыми клиньями фронт советских армий. Советское командование подтягивало резервы из глубины страны, надеясь деблокировать окруженные силы и связать немцев боями, чтобы успеть подготовить новые оборонительные рубежи.

Естественно, для гражданских звучала совсем иная версия событий. Рассказывалось об огромных потерях немецко-фашистский войск и о скором масштабном контрнаступлении, которое «вышвырнет гитлеровцев с территории советской Родины». Шла ускоренная мобилизация и призыв добровольцев.

Я не мог, конечно, осуждать советские власти за эту ложь. Правда могла деморализовать страну, и тогда поражение становилось неизбежным.

Теперь понятно, почему штабы, куда мы рассылали сообщения, молчали. В лучшем случае, им сейчас было не до меня. В худшем… они вообще воспринял мое сообщение, как какую-то игру немецких спецслужб.

Что же делать?

Я вылез из скафа и задумчиво прошелся по комнате. Посмотрел за окошко на ополченцев. Они собирались на стрельбище.

Скрипнула дверь. Я обернулся. Кононенков.

— Товарищ Кочубеев, вы освободились?

— Можно сказать и так… проходите.

Я мысленно приказал Барту скомпоновать перехваченные сообщения немцев в шифрограммы и передать их советским штабам. Что еще я мог сейчас сделать?

Я коротко пересказал Кононенкову то, что узнал из радиоперехватов. Выслушав меня, он зло чертыхнулся.

— Как вы понимаете, в свете такого развития событий…

Я не договорил, но он меня понял. Мой план в таких условиях был или трудноисполним, если исполним вообще.

Мы еще какое-то время поговорили об обстановке. Кононенков, как рачительный хозяин, уже организовал доставку всей военной техники и амуниции с места боя и работу похоронных команд. Там же находился и отряд ополченцев в десяток человек. Ополчение деревни крепло и обрастало воинской техникой.

С улицы донесся гудок паровоза и почти сразу грохот взрыва. А потом еще и еще. С потолка посыпалась побелка.

Генерал-лейтенант Иван Степанович Конев, командующий 19-й общевойсковой армией, раздраженно фыркнул и, смахнув с лежащих на столе бумаг пыль, постучал по ним пальцем.

— Что это, Петр Николаевич?

Генерал-майор Рубцов, начальник штаба той же армии, перед тем, как ответить бросил раздраженный взгляд за окно.

— И бомбят и бомбят гады…

Снял фуражку, отряхнул и уселся на стул перед столом Конева.

— Это, Иван Степанович… два документа, описывающих два довольно странных события.

— Что события эти «странные», я уже понял. Тебе нечем заняться, Петр Николаевич?

16-го июля немецкие войска прорвались одновременно к Смоленску и Ярцево, В результате целые три советские армии оказались в оперативном окружении. Штаб 19-й армии прорывался с боями сквозь еще редкие боевые порядки противника. И все это не теряя управление и связь с остатками своих соединений. Бои шли за каждый рубеж. В настоящее время на станции Вадино находился не только штаб 19-й армии, но и другие штабы, координировавшие через него действия своих попавших в окружение частей.

Дел у начальника штаба и впрямь было, что называется, «по горло».

Рубцов снова снял фуражку, помял ее.

— Да. «Странные события»… гм… Доклад некоего начальника Беловодьевской Машинно-тракторной станции, пояснительная записка сержанта войск НКВД Василькова и шифрограмма, якобы переданная через захваченную немецкую радиостанцию. Такие шифрограммы были разосланы, как нам, так и другим штабам. Эти документы описывают удивительные события, которые скорее рассчитываешь увидеть в книгах Жюля Верна или товарища Беляева… И я бы, Иван Степанович, использовал эти бумаги по назначению в туалете, если бы не пара «но». Первое «но»: с тех пор мы уже дважды получали новые шифрограммы, содержащие расшифрованные перехваты немецких сообщений из района Смоленска.

— А другое «но»?

— После первого сообщения мы, конечно, тут же сменили шифр. И… уже следующее сообщение пришло зашифрованное нашим новым шифром.

— Твою ж… — Конев сердцах чертыхнулся. — Похоже, фрицы захватили наши шифровальные таблицы!

— Поначалу я тоже так подумал. Но потом… ко мне попал доклад некоего Кононенкова. Его принес прорвавшийся из окружения сержант Васильков. Он был… очень настойчив. Настолько, что я едва не приказал его арестовать… Но именно его настойчивость привлекла внимание к этому делу.

Конев встал, обошел вокруг стола, взял листки, рассеяно перелистал их.

— Но это же какой-то бред! Пришелец из другого мира? Я все равно не понимаю, Петр Николаевич, зачем ты тратишь свое и мое время на вот это вот! — он потряс стопкой листов, один из них вырвался из плена его рук и, спланировав, упал на пол.

— Вчера утром я связывался со Степичевым, попросил проверить авиаразведкой кое-что из данных, что передает источник из Беловодья. Все подтвердилось.

Конев полистал стопку листов и, найдя нужный, подошел к окну.

«…Этот стальной костюм ростом не менее двух с половиной метров. На плече у него установлено какое-то оружие. Еще одно оружие, гигантскую винтовку, он умеет извлекать будто бы из воздуха. Чтобы его надеть, костюм как бы раскрывается. Пластины брони отъезжают в сторону. Костюм оснащен громкоговорителем и мощным прожектором, а так же может передвигаться самостоятельно, вероятно получая неслышимые приказы от товарища Кочубеева…» — прочитал он корявый текст с прыгающими буквами.

— Этот Васильков… Насколько он надежен, как свидетель… этого всего?

Рубцов пожал плечами.

— Как ты сам понимаешь, мне некогда было наводить справки. Он единственный, кто выжил из выходящей из окружения группы лейтенанта Кулика.

— Или ему «позволили» выжить…

— Может и так.

Конев отошел от окна, положил листы на стол и присел на его краешек.

— Дай-ка папироску, Петр Николаевич…

Тот достал портсигар, вынул из него папиросу и передал Коневу, чиркнул зажигалкой.

Конев устало потер глаза. Его взгляд снова нашарил стопку листов. Посмотрел на свою дрожащую руку с папиросой.

За окном послышалась близкая канонада.

Бессонные ночи, бои, чудовищное напряжение последних дней. Фрицы прут и прут, кромсая едва выстроенную оборону, ломая порядки и окружая целые армии. Танковые клинья громят тылы. Советские войска отступают, отмахиваясь наспех сколоченными контрударами. Идеальная, натасканная двухлетней войной в Европе