Человек из Субуры - Дмитрий Чайка

— Мне нравится этот, — усмехнулся Марк. — Итак, почтенный. У меня для славнейшего сенатора два предложения на выбор. Я могу восстановить этот дом своими силами, и за это возьму половину. Или же я выкуплю его в рассрочку на десять лет. Двадцать солидов в год. Пусть твой господин выберет то, что ему нравится больше! Я покорно приму его решение.

В четвертый день до июльских нон, в год консульства Монаксия и Плинты. (4 июля 419 года н. э.)

Город волновался, как зимнее море. Только в этот раз в руках людей не было ножей и палок. На лицах горожан — неподдельная радость. Такая, что незнакомые люди обнимались и плакали от восторга.

— Чего орут, отец? — Марк высунулся из лавки, встречая Тита, шедшего с форумов. Он прикупил свинины для пирогов.

— Августа Плацидия два дня назад наследника родила! Будет защитник у империи!

Тит сиял, как новенькая силиква. Он едва не пританцовывал от радости. И впрямь. У императора Гонория сыновей нет, так хоть его сестра родила мальчика. Самого патриция Констанция сын, полководца великого. Счастье-то какое!

— Как назвали? — спросил Марк, который, к стыду своему, историю Рима знал весьма поверхностно. Ему родная страна куда интересней была.

— Флавий Плацид Валентиниан, — ответил Тит. — Так благородное дитя назвали.

— А ведь я тебя знаю, мальчик. — Марк побледнел и опустился на скамью. — Валентиниан третий! Это ты Рим похоронишь. Убьешь Аэция, а потом придут вандалы. Ты вроде бы жену какого-то сенатора изнасиловал, а тот устроил интригу… Нет, не помню какой сенатор, хоть режь. Ох-ох-ох. Вот это радость квиритам привалила.

— Ты чего такой хмурый? — Тит обиженно посмотрел на сына.

— Да вот думаю, сколько с нас сдерут, чтобы это рождение отметить, — мрачно ответил Марк, и Тит сел рядом.

— Ну вот, — недовольно сказал он. — Взял и всё настроение испортил. А зачем? Я бы завтра об этом подумал и расстроился. А сегодня выпил бы с соседями, песни попел. Эх!

Тит махнул рукой и пошел в склад. Там он громко считал мешки, перемежая счет отборной бранью. Ему было из-за чего печалиться. Пару сотен хлебов выставят в виде сбора. Тут и думать нечего! Когда императоры празднуют, пекари плачут.

Это чего получается? — думал Марк. Валентиниан ребенком стал императором. Это я точно помню. И погиб довольно молодым, раз насиловать мог. И что это значит? Это значит, что Гонорий довольно скоро умрет. Мелочь, а приятно. Император из него, как из дерьма пуля. Кукла на троне. Непобедимый август, ага! Провинции одна за другой отваливаются. Земли комиты и трибуны держат. Они порой даже не знают, как солдат прокормить. Свое же население грабят. Тьфу!

— Старший! Ты тут?

— Тут я. — ответил Марк из глубины пекарни.

Это Север. Он уже оправился от ран и побоев, малость раздобрел на обильном питании, но по-прежнему жилист и подвижен, как мальчишка. С ним двое. Марк их не знал.

— Тут мужи с улицы Длинной, — сказал Север. — Рассудить просят. Они ко мне пришли, но меня не умудрил господь. Я их к тебе привел.

— С Длинной? — удивился Марк. К нему ходили порой из-за каких мелочей, но в основном соседи по Спуску. С другого конца Субуры к нему еще не обращались. — Ну, садитесь, почтенные. Отведайте нашего хлеба. Моя семья его еще до цезарей пекла.

— Знаем, уважаемый Марк. Вы римская семья из старых, не пришлые какие. Мы и сами… Я вот Сирик. А он Евтохий. Соседи мы.

Посетители степенно уселись за стол, а Север без спроса дал им по хлебу, а заодно прихватил вино. Он знал, где оно стоит. Разлил и поставил перед всеми. Сдвинули кубки, разломили хлеб и начали сосредоточенно жевать.

— Хорош хлеб, — сказал Евтохий. — Благословение Иисуса дому, где живут честным трудом.

— Аминь, — перекрестился Марк. — О чем хотели поговорить, почтенные?

— Обида у нас, уважаемый Марк, — начал Сирик.

Голос у него был низкий, сорванный, словно всю жизнь приходилось перекрикивать рынок. Обветренное лицо потемнело от солнца, а въевшееся в кожу оливковое масло навсегда окрасило руки в желтоватый цвет. Такие руки не отмоешь ни золой, ни щелоком. Даже под ногтями коричневый ободок.

— Евтохий — сосед мой. Живем в одной инсуле, лавки рядом, на улице Длинной. Много лет торговали без единой ссоры. Хлеб ели вместе. Друг другу товар стерегли. А теперь оказалось — пригрел я у себя за стеной вора.

— Клевета! — Евтохий вскочил так резко, что едва не свалил Сирика, сидевшего с ним на одной скамье. Худощавый, аккуратно выбритый, в чистой далматике без единого пятнышка, он был противоположностью своему соседу. — Я честный торговец! Полотно поставляю в дома сенаторов. Да я скорее руку себе отрублю, чем в чужой сундук полезу! Клевещешь на меня, ослиная голова!

— Переходите к делу, почтенные, — спокойно сказал Марк.

В лавке сразу стало тихо. Даже Север отставил кубок в сторону.

— Деньги пропали, — коротко сказал Сирик. — Кошель, в нем восемь силикв серебром и медью. Он лежал в ларце под прилавком.

— Замок есть?

— Не тронут замок, — развел руками торговец. — Заперт был.

— Ключ где?

— Всегда при мне, — Сирик потряс ключом, висевшим на поясе. — Никому, даже сыну не доверяю.

— Второй ключ есть? — продолжил допрос Марк.

— Никогда не делал, — замотал головой Сирик.

Марк посмотрел на него долгим взглядом.

— Тогда объясни, как Евтохий отпер сундук.

Сирик открыл рот, но ничего не ответил.

— Потому и пришел к тебе, — буркнул он наконец. — Колдовство, не иначе. У его жены глаз недобрый. Может, она…

— Почему обвиняешь соседа?

— Мой кошель нашли у него.

— Где именно?

— Между тюками ткани валялся. Ну, это он так говорит, ворюга проклятый!

Евтохий побагровел.

— Да пусть твои руки отсохнут! Пусть почернеет язык! Я ведь сам его увидел! Лежал на полу возле льна. Хотел тебе вернуть, а ты раскричался, будто я дом поджег.

— Кто живет с тобой? — неожиданно спросил Марк Сирика.

— Жена и младший сын, — охотно ответил тот. — Старшие давно своим хозяйством обзавелись.

— Рабы есть?

— Нет у меня рабов, — замотал головой торговец.

— Подмастерья?

— Тоже нет. Сами справляемся.

— Хорошо. Пойдем посмотрим.

Они шли в сторону Аргилетума, к форумам. Полуденное солнце раскалило мостовую так, что между камнями дрожало марево. Из термополии Криспа тянуло жареными бобами и рыбой. Сам он с руганью бежал вниз по улице, пытаясь поймать очередную сбежавшую козу. Когда блеяла, как безумная, и в испуге орошала камни мостовой одинаковыми черными катышками. Кумушки в окнах ставили стакан