Выжить в битве за Ржев - Августин Ангелов
При мысли про «Ночного глаза» в лице Орлова мелькнуло что-то вроде страха. Ведь он сам инициировал приказ группе Ловца не отойти в тыл, а закрепиться на той высоте, понимая ее тактическую важность! Теперь же эта высота на глазах становилась беспомощным островком в море нового немецкого наступления, и судьба тех, кто на ней находился, включая его агентов Смирнова и Ветрова, висела на волоске так же, как и его собственная. «Надо продержаться, выполнить приказ… — подумал Орлов, глядя на карту. — Но, чтобы удержать эту высоту, нужно хоть что-то иметь в резерве. Вот только, резервы не успевают, а промедление сейчас подобно смерти!» Решение созрело в голове у Орлова мгновенно. И он понял для себя, что бессмысленно пассивно ждать, когда немцы завершат свой удар, и высота окажется отрезанной. Надо действовать активно, атаковать, а не медлить! Он вызвал старшего лейтенанта Ершова, исполняющего обязанности начштаба после гибели остальных батальонных командиров, сказав ему:
— Собери всех, кого можешь, в штурмовую группу. Мы попробуем прорваться к высоте на ее деблокаду. Нанесем удар в основание немецкого клина, который давит на высоту Громова, пытаясь отрезать ее от нас. Там до сих пор остатки роты отчаянно сопротивляются, и наш решительный удар может переломить ситуацию. Попробуем пробиться к своим…
Сам он в этот момент подумал: «Или же… мы просто умрем там вместе с ними, как крысы в ловушке».
Ершов смерил его долгим взглядом. Это казалось безумием. Шансов для прорыва к высоте почти не оставалось, но и спорить с особистом, внезапно заменившим собой погибшего комбата, Ершов тоже не собирался.
— Немцы уже между нами и высотой, — заметил он, указывая на карту.
— Да. Но там перелесок и овражек. Если быстро ударить по краю болота, то шанс прорваться есть. Немцы не успеют закрепиться, — сказал Орлов.
— Хорошо, — хрипло согласился Ершов, поправляя ушанку с красной звездой.
— Командуй сбор! Только скажи людям, что не для отхода. Для удара.
Ершов поспешил к мерзлым окопам, а Орлов, прихватив свой ППШ, пошел следом. Его миссия наблюдения за Ловцом внезапно обрела новый, страшный смысл. Теперь ему нужно было не изучать загадочного снайпера, а попытаться спасти его, чтобы сохранить для командования эту невероятную загадку. Или, на худой конец, не дать ему и его уникальным приборам, откуда бы они ни были, попасть в руки немцев. Операция «Ночной глаз» вступала в новую фазу.
Глава 20
Каждый выстрел, каждый щелчок затвора «Светки» отдавался в сознании Ловца странным, горьким эхом, словно отражением реальности в его сознании. Реальности даже не этого февральского морозного дня, не вонзающейся в небо черной стены дыма над горящей деревней Иваники и не оглушительного грохота немецких орудий. Это было эхо воспоминаний попаданца, принесенных из будущего. Из тишины и спокойного свечения экрана монитора, где когда-то, в другой жизни, он сам, тогда еще подросток, на долгие часы погружался в историю этого самого «Ржевско-Вяземского выступа» в годы Великой Отечественной. В историю, которая для него тогда была далеким прошлым, где когда-то погиб его дед, а сейчас неожиданно сделалась страшным настоящим.
«…Я убит и не знаю — наш ли Ржев наконец?..» Строчки Твардовского, выученные еще в школе, крутились в голове Ловца навязчивой, зловещей музыкой. Он стрелял в очередного немецкого унтера, который пытался повести в атаку новую цепь пехотинцев, а видел не только его искаженное лицо, а строки из какой-то исторической статьи или мемуаров: «Все поле до горизонта, сколько хватало взгляда, сплошь было усеяно трупами молодых красноармейцев…»
Казалось невероятным, но Николай Денисов, его дед, сейчас лежал рядом, целясь в другого немецкого унтер-офицера, и Ловец поймал себя на мысли: «А, может, этот парень на прицеле у Коли — один из тех, о ком писал в письме, опубликованном через годы после этой войны, какой-то немецкий ефрейтор: 'Часто те, из подкрепления, жили только часы, пока этот ад не перемалывал их или же не выплевывал назад покалеченными или просто ранеными…».
Ловец зарядил в «Светку» очередную обойму, и на секунду перед глазами встал не дым боя, а сухая, академическая фраза из какой-то монографии: «Ржевско-Вяземский выступ образован в результате неудачных наступательных операций Красной Армии зимой-весной 1942 года». Но, он хорошо понимал, что все происходящее вокруг него — не какая-то абстрактная «неудачная операция», а суровая реальность! Вот она, эта «неудача» — вонзается в землю с воем танковых снарядов, вздымая фонтаны мерзлой грязи совсем рядом. Вот она ползет серыми шинелями по глубокому снегу заснеженного поля, и он, Ловец, методично, как конвейер, отправляет в вечность немецких командиров нижнего звена одного за другим. Он сам теперь превратился в часть этой гигантской, бесчеловечной мясорубки, которую потом историки назовут одним из самых кровопролитных и бесплодных сражений войны.
«Атаки проваливались, но советские командиры не пытались найти другое решение… Они вновь и вновь бросали людей и танки вперед на том же участке…», — вспомнил Ловец строчку из воспоминаний какого-то немецкого офицера. Именно это и происходило сейчас, но с другой стороны. Немцы, озлобленные потерей высоты, бросали вперед пехоту волна за волной, не считаясь с потерями. Так же, как это делали наши под Ржевом в том же 1942-м. Сейчас та же самая страшная логика позиционной бойни присутствовала и с немецкой стороны: взять холм ценой любых потерь. Только теперь он был тем, кто срывал эти бессмысленные попытки. Он снова ощутил себя особым спецом, кого бросают на передний край, чтобы заткнуть дыру в обороне и остановить врага. Тем, кто должен выстоять любой ценой, сорвав вражескую атаку.
Он взглянул на Николая. Юное, сосредоточенное лицо ворошиловского стрелка, прицелившегося в очередного «фрица», навеяло еще какую-то строку из описаний боев: «Молоденькие ребята из Сибири в новеньком зимнем обмундировании лежали мертвыми, образуя валы из трупов напротив немецких пулеметов…» Его дед был одним из таких «молоденьких». Пусть он и не из Сибири, а из Москвы. И Ловец еще раз подумал, что не даст этому парню, своему предку, который теперь очутился рядом, стать строчкой в мемуарах или «безымянным бугорком на вспаханном снарядами поле». Он вырвет его из этой скорбной статистики потерь!
Пока жив, он не допустит… Но, могут ведь