Сергей Артюхин - Другим Путем

Понятное дело, что Богдана заботил здесь совсем не выбор простого человека. Оппозиции нужны были позиции для отхода и приятные и теплые посты. Естественно, что не только оппозиции, но и сторонникам Драгомирова.

Фактически, такая система вела к большей унитаризации государства, ведь партия теперь оказывалась вне республиканского деления и становилась гораздо более централизованной структурой, в значительно большей степени подчиненной генеральному Секретарю.

Мешать планам реформ после их озвучивания широким партийным – и народным – массам мгновенно становилось весьма затруднительным и неприятным делом. Любые такие попытки сразу могли наткнуться на обвинения в национализме, местничестве или бюрократизме. Учитывая, что в армии и НКВД авторитет Драгомирова зашкаливал, напрямую противостоять ему было практически невозможно.

Но совершенно очевидным оставалось и то, что просто так такие изменения через съезд протащить было невозможно – даже с поддержкой "силового блока". Просто потому, что угроза нависала над сотнями и тысячами весьма и весьма влиятельных партийных лидеров. А значит, напрямую выносить на съезд такие предложения было опасно. Оппозиция вполне могла организоваться – и победить. Чего, вполне понятно, Драгомирову явно не хотелось.

Поэтому-то он и решил "есть слона по кусочкам". Следовало озаботиться получением парочки дополнительных козырей. Что это означало? Ну, для начала Богдан собирался изменить конституцию СССР, введя в нее несколько новых статей и слегка модернизировав.

Плюсом этого предварительного шага было то, что уже на стадиях обсуждения и принятия нового "основного закона" плесень оппозиции будет вынуждена проявить себя. Просто потому, что иначе шансов на съезде КПСС у противников Драгомирова не останется вообще и они реально лишатся власти.

Получалось, что даже в том маловероятном случае, если новые статьи не примут в том виде, в каком их хочет внести Богдан, он все равно оказывался в выигрыше, зная "оппозиционеров" в лицо. Да и, опять же, можно будет выторговать отступные от партийцев в обмен на свои уступки.

А уже на съезде, воистину должном стать судьбоносным для страны, можно будет "валить" конкретных товарищей. Механизм был опробован еще в тридцать седьмом, а авторитета и влияния у генерального секретаря хватало как в армии, так и в НКВД.

Да и компромата, собранного за время работы в ведомстве Льва Захаровича Мехлиса, у Драгомирова оставалось на большую часть Политбюро и Президиума. Этого было достаточно, чтобы как минимум заставить противников реформ отступить на профсоюзные посты, специально, собственно, для этого Богданом и создаваемые.

И вот уже после этого генсек и собирался осуществлять задуманное. Остановить его в тот момент будет уже практически невозможно. А после того, как Богдан закончит – невозможно в принципе.

Но Конституция являлась только частью плана, даже этого явно не хватало. Помимо всего, молодому советскому лидеру нужен был и зримый внешний успех, и в этом бесценную помощь собирался оказать небезызвестный Старик, обладающий во Франции значительнейшими связями и немалым влиянием. Да и генералу де Голлю настала пора возвращать старый должок.

Солнце, столь долго висящее в небе над Парижем, наконец скатилось за горизонт, спрятавшись за стенами дворца. Темнеющее небо, нависающее над двором, должно было принести долгожданную прохладу. Однако даже в девять часов вечера температура воздуха не желала падать. Лишь редкий ветерок приносил оживление.

По всей стране французы собирались на выходные за город – или, наоборот, в город, на отдых – в то время как несколько мужчин, собравшихся в центре блистательной столицы, намеревались принять воистину судьбоносное решение для Франции, Европы и всего мира.

Заседание правительства в Елисейском дворце продолжалось вот уже несколько часов и заканчиваться явно не собиралось. Несколько раз на улице появлялись затянутые в костюмы хмурые мужчины – иногда курящие, иногда просто наслаждающиеся свободной минутой и разминающие спину, но ни разу никто не сделал попытки уехать.

На гравии двора застыли три десятка самых разных автомобилей – от респектабельных черных "Ситроенов", до несколько легкомысленного белого "Рено Альпин". Водители, сбившись в кучку у западной стены, там, где ветерок гулял чаще всего, лениво разговаривали, даже и не ругая начальство, давно уже привыкнув к тому, что большую часть рабочего дня им приходиться ждать своих высокопоставленных пассажиров.

– Господа, предложение советского правительства слишком хорошо, чтобы от него отказываться. Я в очередной раз здесь это говорю, – немолодой гладко выбритый мужчина, Мишель Дебре, являвшийся министром финансов Четвертой республики, практически обмяк на стуле, но говорил уверенно.

– Оно слишком хорошо, чтобы быть правдой. У нас и так полно проблем с Алжиром, чтобы приходилось ломать голову еще и над подводными камнями и вторыми смыслами, которые в этом предложении наверняка есть! – министр внутренних дел, месье Эдгар Фор, уступать не собирался.

На самом деле, предложение русских и правда взволновало кабинет. Совместные предприятия, научная деятельность – и даже совместные военные разработки. Драгомиров предложил очень много, и отказываться от этого не хотелось.

Разваливающейся от войны в Алжире экономике советская помощь бы пригодилась. Хотя, конечно, СССР и сам просил за свое сотрудничество немало.

Аргументов "за" и "против" прозвучало уже очень много. И если честно, то президент де Голль все больше склонялся к мысли своего министра финансов. Тем более что русские все больше начинали походить на нормальных людей, отказавшись от призывов к мировой революции и сосредоточившись на строительстве своего собственного общества… Он сам видел это не так давно, когда был в Союзе с официальным визитом в начале пятидесятых.

Вероятно, это нормальный путь развития для революционных республик – за идеалистами приходит Наполеон (в коем качестве французский глава видел Сталина), а за ним – нормализация и либерализация. И хотя Драгомиров либералом не выглядел совсем, политика СССР значительно смягчалась, постепенно отходя от языка воинственных угроз и ультиматумов. Даже по поводу Алжира последнее время от русских не было слышно традиционных осуждающих реплик.

Наконец, в половине десятого президент решился. Прервав недовольное брюзжание своих министров и "больших" промышленников резким хлопком по столу, генерал покачал головой и, набрав воздуха в грудь, громко объявил:

– Я решил.

Кабинет замер. Войти в Союз Экономической Взаимопомощи с Советами и их сателлитами и союзниками было лакомым куском – но это значило серьезно обострить отношения с американцами и их поддакивающими друзьями. Но Америка все больше и больше теряла чувство такта, применяя меры прямого экономического давления. Сложный выбор. И – далеко не очевидный.