Николай Андреев - За Русь святую!
Барон в окружении полутора десятка офицеров и тридцати солдат гарнизона, на которых по заверениям начальника штаба можно было полностью положиться, участвовали сборе оружия в казармах и переносе его в штаб гарнизона.
Внезапно послышались выстрелы и брань. Густав, выхватив из кобуры револьвер, понесся на шум. Через мгновенье за ним последовали и остальные, стараясь не отставать от командира. Люди на ходу готовились к возможному бою.
Перестрелка началась невдалеке от городских доков. Восемь моряков и несколько человек гарнизона наткнулись на полицейский патруль, двух городовых под началом гарнизонного офицера. Приказ сдать оружие и разойтись по казармам они проигнорировали. Завязалась перепалка, в которой патруль доказывал, что командир гарнизона отдал приказ всему гарнизону разойтись по казармам и сдать оружие. Какой-то из матросов возопил: "Врут все! Убить хотят! Всех перебить! Не дадимся!" — и выстрелил из пистолета в офицера почти в упор. Пуля пробила легкое: шансов на спасение у раненого не было. Зато городовые, почти сразу опомнившись, рванулись в стороны, укрывшись за стенами домов, и сами открыли огонь.
Отряд Маннергейма подоспел как раз к апогею перестрелки: одного из городовых тяжело ранили в плечо, а у второго кончились патроны в револьвере.
— Прекратить огонь! Я генерал-лейтенант Маннергейм, командир гарнизона, сложите оружие! — барон кричал из-за стены одного из домов. Понимал, что сунешься, и ошалевшие солдаты и матросы разбираться не станут — сразу откроют огонь.
— Офицеры всех нас сдать с потрохами хотят, перебить! Не дадимся! — кричал тот самый матрос, убивший командира патруля.
Вслед за словами поспешили пули, просвистев у самого носа Маннергейма.
— Ну что ж, алягер ком алягеро, — Густав вздохнул и кивнул подоспевшим подчиненным. — Запомните: сейчас действовать надо решительно. Так что…
Густав, не закончив фразы, высунулся из-за кирпичной кладки стены, прыгнул в сторону сугроба, растянулся на куче снега и выстрели из лежачего положения в сторону бунтовщиков. Те, не бывавшие ни в одном настоящем сражении, воевать точно не умели: даже не удосужились найти укрытия при перестрелке с городовыми.
Пуля настигла того самого "сознательного" матроса: усатый мужик повалился на землю, не выпуская из рук оружия. Солдаты дали нестройный залп из винтовок, только тут рассыпавшись в стороны. Патронов не хватало и у них. Не пустят же их в город с целым арсеналом.
К барону присоединилось двое офицеров, не спускавших мушек револьверов с переулков, в которых прятались взбунтовавшиеся солдаты.
Маннергейм, не поднимаясь из сугроба, в последний раз предложил мятежникам сдаться:
— Повторяю, сдавайтесь! Я не хочу лишней крови. Хоть вы и открыли огонь по своим же, нарушили приказ офицера, но обещаю, что только зачинщики получат наказание. Сложите винтовки, черт побери!
Пуля свистнула над правым ухом Маннергейма — послышался стон раненого офицера: ему сильно оцарапало плечо выстрелом.
— Вы сами напросились! Прикройте огнем! — Густав махнул зажатым в правой руке револьвером, прыжком поднялся из сугроба и кинулся к переулку.
Одновременно с этим его отряд открыл огонь по переулку, не давая бунтовщикам и носа высунуть. Маннергейм подбежал к стене дома, остановился, отдышался и, улучив момент после очередного залпа своих подчиненных, выстрелил не глядя в темень переулка из револьвера на вытянутой руке.
В ответ — два выстрела из трехлинеек и хруст снега, сминаемого убегающими.
Маннергейм, не думая, что кто-то из бунтовщиков еще мог остаться с готовыми к бою трехлинейками, выбежал на середину переулка, выстрелил в одного из убегавших и крикнул во всю мощь своих легких:
— Стоять! Всех перестреляю!
Пуля задела ногу одного из матросов: тот повалился на снег, катаясь по нему, не в силах сдержать криков боли. Похоже, выстрел повредил сухожилие.
Несколько солдат все-таки остановились и упали на снег, отбросив в сторону ставшие ненужными винтовки.
Двое ли трое успели скрыться за поворотом.
— Догнать, — коротко приказал Маннергейм верным солдатам, уже понесшимся вслед за убегавшими. — Надеюсь, остальные подчинятся моему приказу. Совершенно распустили гарнизон и матросов!
— Германцы постарались, — постарался оправдаться один из офицеров. Молодой поручик, наверное, совсем недавно сидел за университетской скамьей и внимал рассказам профессора о прошлом России с затаенным дыханием. — Здесь их будто микробов у больного.
— Значит, будем лечить этого больного, нещадно уничтожая всех микробов, — сухо заметил Густав. — Мы должны как можно скорее обойти казармы, а затем договориться о совместных действиях с полицией. В ближайшие дни придется туго. И, господа, любого, кого можно подозревать в связях с немцами, следует арестовывать на месте. Хотя это и не входит в ваши прямые обязанности, но этого требует ситуация.
— Так точно, господин генерал-лейтенант.
— Да, на Румынском фронте было полегче, — проговорил сквозь зубы Маннергейм и направился в сторону улицы, на которой скрылись бунтовщики. Затем кивнул в сторону развалившихся на снегу солдат и затихшего матроса. — А этих — на гауптвахту.
И снова — демонстрации становились все напряженней и яростней. Толпы людей, еле сдерживаемые городовыми, подкрепленными отрядами казаков, не могли сдержать людского моря. Со всех концов города в министерство внутренних дел приходили сообщения о новых погромах, жертвах среди стражей порядка и возрастании количества волнующихся людей. Прекратили работу многочисленные заводы и фабрики города, что только влило в толпы новых людей.
Есаул Селиванов двадцать пятого февраля участвовал в оцеплении возле памятника Александру Третьему. Пригревало солнышко, небо посветлело, еще бы не глядеть вокруг, смотря на озлобленные лица людей: и городовых, и казаков, и манифестантов. Все-таки обычные, простые люди стояли по обе стороны. Многие казаки и сами не прочь были бы встать на место демонстрантов: им тоже многое надоело.
Митинговали. Какой-то оратор в очках и фуражке, потрясая руками, выкрикивал очередные заученные наизусть лозунги и требования, воззвания к душам и умам людей. Народ волновался, люди явно находились в нездоровом возбуждении, постоянно слышались одобрительные крики.
Один из приставов решил это дело прекратить, и подался вперед, в сторону оратора. Сенька, казак из сотни Селиванова, внезапно посмотрел на пристава каким-то мутным взглядом и потянулся к шашке. Наверное, любо ему по сердцу было слушать "идейного".