Андрей Величко - Дядя Жора

Переждав бурю возмущения, в процессе которой мне сообщили много нового про мой художественный вкус, я, с расстроенным видом и скорбью в голосе, сдался:

— Ладно, что с вами сделаешь… Тогда построим ее во внутреннем дворе Адмиралтейства. Давно, кстати, пора стоящие там сараи снести, а то с Невы не вид, а сплошная похабень! Это я еще в позапрошлом году заметил, когда смотрел, откуда Маше анархисты будут в окна стрелять. Но моих атлантов-трубодержцев не троньте! Будете саботировать — сам эскизы нарисую, во всю ширь своего художественного таланта.

Несколько забегая вперед, не могу не похвастаться — мои атланты стали еще одной достопримечательностью Питера. И, начиная с осени десятого года, Адмиралтейство называли уже не "Под шпицем", а исключительно "Три жопы".

Тем временем Татьяна доложила о первых результатах разработки подозрительных с точки зрения Рекса личностей.

— Старший истопник Клюев — просто дурак. Но его помощник — интересная личность, я пока не отправляла его на форсированный допрос, рано. Знаете, где он служил до Зимнего? В министерстве внутренних дел, причем устроился туда по протекции, правда, чьей именно, уже вряд ли получится точно установить. Но уволился он оттуда на следующий день после смерти Витте! И полгода его вообще никто не видел. А потом он снова появился и еще год ждал, когда в Зимнем место освободится, на что жил при этом — неясно. В общем, есть над чем поработать. Легенда для него — что кто-то украл нитку жемчуга у императрицы, и якобы им со старшим шьют это дело.

— Так, а что с тем, на кого Рекс окрысился?

— Увы, шеф, конфуз. Самый настоящий, я все проверила. Этот швейцар — он обыкновенный владелец кошки. И угораздило же его утром, перед проверкой, утопить трех котят! Кошка родила пятерых, но он знает, что больше двух ей все равно не выкормить. Я его уже перевела из камеры на второй этаж, обеды ему из столовой таскают… Надо отпускать.

— Да, действительно, неудобно получилось… Значит, дайте ему в порядке компенсации тысячу из моих средств. И еще одну — за то, что в Зимнем он больше работать не будет, пусть ищет другое место. Если захочет, может устраиваться здесь, в Гатчине, дверей тут много, а протекцию я ему составлю.

— Шеф, если разойдутся слухи, что человек за два дня, проведенных в гатчинских подвалах, получил две тысячи рублей, то вы представляете, сколько сюда сбежится желающих?

— Так предупредите, чтобы не болтал. А объяснение, откуда деньги, пусть дает самое простое — выполнял секретное поручение канцлера! Выполнил, мол, вот и получил награду.

Тем временем события в Манчжурии шли своим чередом. Каждый день, около пяти утра, китайцы начинали штурм первого укрепрайона. К двум часам, потеряв от пяти до десяти тысяч человек, они откатывались на исходные позиции. В шестнадцать часов та же история начиналась по новой и продолжалась примерно до двадцати двух — двадцати трех. Шлиффен считал, что это отвлекающая операция, а основной удар будет нанесен между вторым и третьим укрепрайонами. По его мнению, противник планировал, прорвавшись километров на пятьдесят, повернуть направо и далее наступать на Инкоу, имея в виду перерезать железную дорогу и тем самым нарушить снабжение первого и второго укрепрайона. По данным авиаразведки, народу на это дело собиралось около четырехсот тысяч, а количество армий непрерывно менялось от трех до пяти по причине перманентных реорганизаций — это мы знали уже на основе радиоперехватов и агентурных данных. Авиации противника в воздухе пока не замечалось, из наших летали только разведчики, да и то не очень часто.

Гоша издал указ, где, как и обещал, объявил Желтое и Восточно-Китайское моря зоной боевых действий, в которой можно находиться только с разрешением от русской или курильской администрации. И флот Одуванчика на следующий же день вышел в море, надеясь прихватить несколько не успевших разбежаться нарушителей.

Кроме указа, русский император обнародовал еще и обращение к мировому сообществу, в котором предлагал считать нападение без объявления войны преступлением, совершивших это — военными преступниками, подлежащими международному суду с последующим повешением. Прогрессивная часть этого сообщества в лице кайзера, микадо, черногорского императора и непонятно как оказавшего в данной компании султана немедленно выразила свое одобрение, и Георгий Первый поручил канцлеру озаботиться организацией Международного Трибунала. В "Пари Суар" тут же появилась статейка, где автор задавался вопросом — в каком пространственном положении и за какой именно орган я буду вешать Сунь Ят-Сена, и кто составит ему компанию в этом интересном процессе. Я же опубликовал заранее написанный труд "Размышления о войне", в котором пытался убедить читателей, что преступлением является всякая агрессия, а не только необъявленная. Пусть руководство стран-агрессоров знает, с пафосом восклицал я, что теперь война лично для него может кончиться не подписанием насколько-то там невыгодного мира, а хорошо намыленной веревкой! По донесениям разведки, в ответ на мой труд в Англии уже писалось два документа. Первый из них был заявлением Форин Офис, где обращалось внимание, что статья подписана просто "Георгий Найденов", без указания должностей. И Англия надеется, что эта писанина действительно является плодом переутомления чрезвычайно загруженного в последнее время Найденова, а не официальной позицией Российской Империи. В общем, они все поняли правильно — пока я их просто слегка пугал как частное лицо. Второй же документ был частным письмом от короля Эдика, в котором он убеждал меня в своем безграничном миролюбии и намекал, что в английской системе власти нельзя безоговорочно относить короля к высшему руководству.

А еще в Англии вышла в свет книга Уэллса "Просыпающаяся Россия". Автор оказался настолько любезен, что послал мне экземпляр с автографом, но к тому времени я это творение уже внимательнейшим образом прочитал. Сразу могу сказать — вышло у него неплохо, он правильно сделал, что прервал работу над "Войной в воздухе" — в том мире у него получилась редкостная муть, и в этом пока выходило то же самое. А новый труд являлся вполне приличной публицистикой с элементами художественности — в частности, Найденов у него получился как живой. Со страниц книги вставал образ дремучего хама и грубияна с тонкой и возвышенной душой, врожденным стремлением к справедливости и большими способностями в области естественных наук. Кроме того, была отмечена моя любовь к кошкам и даже в какой-то мере к людям.

Наш поход в столовую настолько впечатлил Уэллса, что он посвятил ему отдельную главу. Сначала он распинался на тему о бесплатности оного заведения, но недолго. Зато потом целую страницу описывал, как мы с ним не полезли без очереди! Более того, он не поленился узнать, что я так не поступал вообще никогда, и сделал из этого вывод о моей простоте, доступности в общении и демократизме. Не спорю, что-то такое во мне действительно есть, но главной причиной была планировка столовой — зайдя в коридор между раздачей и ограждением, обойти кого-нибудь впередистоящего можно было только в очень высоком прыжке или на четвереньках.