Крот Курской дуги - Денис Громов

— Ничего!

— Ты чего невесёлый?!

Я не стал отвечать.

Ему было восемнадцать, и он смеялся, и это было правильно, и портить ему эту минуту я не имел никакого права.

Наша артиллерия работала полчаса.

Потом разом смолкла, и наступила такая тишина, что заложило уши сильнее, чем от грохота.

Мы сидели на дне траншеи и слушали её минуты три.

— Кончилось? — шёпотом спросил Гриша.

— Кончилось. А дальше не от нас с тобой зависит.

Прокудин отряхнул с колен землю, поглядел на восток, где небо уже начинало сереть, и обронил:

— Дальше, ребята, они пойдут.

— Дык мы ж их накрыли! — не поверил Фрол.

— Кого-нибудь накрыли, — согласился печник. — А ты прикинь: их там на трёх километрах цельная армия стоит. Ну, положим, тыщу мы убили. Ну две. А их сколько?

Фрол посчитал что-то на пальцах и посчитать не смог.

— Много, — заключил он.

— Вот и я про то.

* * *

В четыре тридцать началось то же самое, только наоборот.

Про это писать труднее всего, и я, пожалуй, не буду подробно.

Скажу так.

Когда работает твоя артиллерия — это гром. Ты сидишь и слушаешь, и тебе даже как-то приятно, будто это твоя сила пошла в дело. Когда работает чужая — это не гром.

Это когда тебя, лично тебя, берут двумя руками и трясут в железном ящике, а ты в этом ящике ничего не решаешь и ничем не можешь помочь ни себе, ни другим.

Траншея жила.

Она дышала. С бруствера сыпалось непрерывно, накат над ячейкой скрипел и ходил ходуном, дважды сверху обвалило так, что нас засыпало до пояса, и мы отгребались руками, потому что лопату было не поднять.

Тагир держал Гришу.

Он просто взял его в обхват, прижал к себе и держал, как держат ребёнка. Гриша сперва бился, потом обмяк и лежал у него на груди, а Тагир смотрел в стенку и молчал.

Прокудин молился.

Я разобрал только «Отче наш» и «помилуй нас», остальное он бормотал невнятно, и это очень мешало, потому что от этого и самому хотелось молиться.

Прохоров сидел с открытыми глазами и не мигал.

Ливенские лежали ничком, накрыв головы руками, все трое одинаково.

Я держался за одну мысль — у меня восемь человек и я командир.

Это, кстати, лучшее лекарство от страха, какое я знал. Не мужество, не долг, не Родина — а простое сознание, что за тебя никто не сделает и что ежели ты сейчас развалишься, то развалятся все.

Я по очереди подползал к каждому и трогал за плечо.

Ничего не говорил — говорить было бессмысленно, всё равно не слышно. Просто трогал за плечо, чтоб человек понял: он не один, его видят, о нём помнят.

К пятому я обнаружил, что мне стало почти не страшно.

* * *

В шесть двадцать немцы пошли.

Мы этого не видели — сапёров держали в отсечной, во второй линии, метрах в восьмистах от переднего края.

Мы услышали.

Артиллерия ушла вперёд, за наш передний край, и вместо неё пришёл другой звук: пулемёты. Много. Наши и не наши вперемешку, длинными и короткими, и в этот шум вплетались хлопки и отдельные пушечные выстрелы — резкие, звонкие, совсем не как гаубица.

— Танки, — обронил Панкратов.

Он поднялся, отряхнулся и стал стряхивать землю с ушанки, которую носил в июле и которую с него никто не мог снять третий год.

— Собирай людей, — велел он мне. — Сейчас нас позовут.

— Откуда знаете?

— А оттуда, что нас завсегда зовут, — он нахлобучил ушанку. — Как танки пошли — так и вспоминают, что у них сапёры есть.

А покамест звали, была ещё одна вещь, про которую надо рассказать.

В половине седьмого обстрел сместился вперёд, и стало можно говорить.

И первое, что сделал Прокудин — вылез из-под шинели, которой накрывался, оглядел всех по очереди и сказал:

— Ну, ребята. Все тут?

— Все, — отозвался Фрол сипло.

— Кузьма, Фрол — вы где там?

— Тут мы оба, Гаврилыч, за тобой сидим.

— Степан?

Степан отозвался не сразу — он сидел, зажав уши ладонями, и разжал их только со второго оклика.

— Тут я. Оглох малость.

— Юсупов?

Тагир поднял руку, не открывая глаз.

Печник пересчитал нас глазами ещё раз, будто не поверил, и только потом полез за кисетом.

— Гаврилыч, — окликнул Гриша. — А ты чего пересчитываешь? Мы ж тут все рядом.

— А того, — ответил Прокудин, скручивая самокрутку трясущимися пальцами. — Что я в сорок первом под Орлом так же сидел. И там нас в яме девять человек было. И как кончилось, я вылез и говорю: ну, ребята. А мне отвечают четверо.

Он лизнул край бумажки.

— С тех и считаю. Каждый раз.

Никто ничего не ответил.

А я в тот момент подумал, что за месяц не спросил ни у кого из них, где они были в сорок первом.

* * *

Позвали через двадцать минут.

Прибежал посыльный — весь белый, с ссадиной через полщеки, — и заорал в траншею:

— Первый взвод! К дороге! Бегом!

У дороги стояли две полуторки.

Возле них — Бабичев без пилотки, с забинтованной левой кистью, и незнакомый капитан из штаба батальона.

Бабичев кричал, потому что говорить было нельзя, не слышно:

— Слушать! Формируется подвижный отряд заграждения! Три отделения! Задача — по вызову выдвигаться в район прорыва и минировать перед танками! Мины в кузове! Старший — старшина Панкратов!

Кто-то из строя спросил, что значит «перед танками».

Бабичев поглядел на него.

— Это значит, — ответил он, — что ставить будем не ночью и не по шнуру.

Витюха оказался рядом со мной в строю и толкнул локтем.

— Ковалёв.

— Ну?

— Ты знаешь, чего такое «минировать перед танками»?

— Догадываюсь.

— Не догадываешься, — он сплюнул. — Я это в мае под Малоархангельском видал, издали. Оно так: танк идёт, а ты у него на пути ставишь. Он тебя видит, ты его видишь. И вся хитрость в том, чтоб ты успел поставить и отползти раньше, чем он до тебя доедет.

— А ежели не успеешь?

— А ежели не успеешь — тебя переедут, — обронил Витюха буднично. — Оно, знаешь, не больно. Оно быстро.

Он помолчал.

— Ты, ежели чего, Соловьёва-то не бери.

— Возьму.

— Дык он же мальчишка!

— Он лучший, кто у меня есть.

Хлыстов пожевал губами.

— Ну, тебе виднее, — заключил он. — Ты только это… ты его вперёд себя не пускай.

Мы грузились восемь минут.

Ящики в кузов, щупы, лопаты, две кошки, моток шнура. Прохоров залез последним, прижимая свою тетрадь к