Юрий Гулин - Кодекс звезды
Пока в изменённой (не без нашей помощи) России на ключевых позициях оказались те же личности (пусть они и играют по новым правилам), что и в покинутой нами реальности. Но — и это нас радовало — чем дальше уходили рельсы нового пути от тупиковой ветки, по которой катился и где свалился под откос «наш паровоз», который «вперёд лети», тем больше людей, безусловно существовавших и в ТОМ времени, но как-то громко о себе не заявивших, пополняли ряды строителей новой жизни. — Уж простите меня за столь пафосную речь а-ля Жехорский. — Но особенно радовало нас то, что среди новобранцев было немало молодых людей, таких, как Берсенев и Виноградов…
Шла весна 1919 года. Де-факто Первая мировая война давно закончилась, а вот оформить сей отрадный факт де-юре никак не удавалось. Парижская мирная конференция грозила вновь стать одним из самых продолжительных саммитов в истории дипломатии. Хотя, строго говоря, саммитом на всём её протяжении Парижскую мирную конференцию назвать нельзя. Главы государств то съезжались в Париж, то разъезжались по своим столицам, оставляя конференцию на откуп экспертам — участникам различных согласительных комиссий. Но в те дни проходил именно саммит. И всё там складывалось как-то не в пользу России. При всём при том, что в составе российской делегации были опытные эксперты по всем обсуждающимся на конференции вопросам, мы сдавали позицию за позицией, а от нас требовали всё новых и новых уступок. Понятно, подобное положение вещей никак не устраивало ни главу делегации Председателя ВЦИК Спиридонову, ни большинство из рядовых членов, среди которых был и ваш покорный слуга.
И вот одним из вечеров очередного неудачного для нас дня, в моём гостиничном номере собрались несколько членов делегации, во главе со Спиридоновой. Почему в моём? Чтобы не привлекать внимание тех членов делегации, которых мы не желали посвящать в наши дела. К тому же именно я был начальником службы безопасности российской делегации. Сидим, значит, пьём чай — исключительно чай! — и горькую думу думаем. Что-то с российской делегацией, очевидно, не так. Ходим вроде с козырей, а наша карта постоянно оказывается битой.
— Что думаете по этому поводу вы, Михаил Дмитриевич? — спросила Маша у Бонч-Бруевича.
Заместитель начальника Генерального штаба ответил по-военному прямо:
— Полагаю, среди членов нашей делегации есть изменник!
Маша перевела взгляд на Бокия.
— Согласен с генералом, — сразу ответил тот. — Кто-то сливает информацию обо всех готовящихся нами демаршах.
— И ты, разумеется, считаешь, как они? — Машин взгляд остановился на мне.
— Разумеется, — кивнул я. — А ты разве считаешь иначе?
— Уже не считаю, — вздохнула Маша. — Всё указывает именно на то, что в наши ряды затесался провокатор. — В этот миг голос Спиридоновой сделался крайне жёстким. — Необходимо его выявить и обезвредить, и как можно скорее!
Чёрт! Её последняя фраза предназначалась персонально мне. И она была права. Кто, как не начальник службы безопасности, должен искать «крота»? И я даже открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «есть!» или «будет сделано!», но тут раздался осторожный стук в дверь. Я, так и не произнеся ни слова, закрыл рот, приложил палец к губам, призывая всех соблюдать тишину, потом указал свободной рукой в направлении соседней комнаты. — Гостиница, в которой остановилась российская делегация, была довольно скромной, но номер у меня был двухкомнатный. — Когда остальные скрылись в спальне, оставив дверь чуть приоткрытой, я подошёл к входной двери и открыл её. За порогом стоял знакомый мне молодой человек из состава вспомогательного персонала нашей делегации, Паша Виноградов, помощник нашего главного дипломатического советника. Я прочёл в устремлённом на меня взгляде нечто такое, что сразу заставило меня произнести «Проходи!» и посторониться, пропуская Виноградова в комнату. Парень был мрачен, но настроен весьма решительно.
— Николай Иванович, — глухим голосом начал он. — Простите, что величаю вас по имени-отчеству, но поскольку я не осведомлён о вашем чине и звании…
— Это несущественно, — прервал я его, — пожалуйста, высказывайтесь по существу!
— Считаю своим долгом заявить, — твёрдо сказал Виноградов, — что мой непосредственный руководитель всячески саботирует работу делегации. Скажу больше, он передаёт секретную информацию англичанам.
Виноградов не сказал «непосредственный руководитель», он назвал имя и фамилию — я не хочу этого делать. Причина проста: кто-то может посчитать изменника борцом с режимом и выразить ему своё сочувствие и даже одобрить его поступок. Так пусть сочувствует анониму! А в нашей истории этот человек останется без имени.
Дверь в спальню распахнулась и в комнату стремительно вошла Спиридонова, за ней все остальные. Я поспешил успокоить побледневшего Виноградова:
— Здесь нет никакого подвоха. Мы же не могли знать в вашем визите?
Павел согласно кивнул. Спиридонова меж тем буквально впилась в лицо Виноградова взглядом, ничего хорошего тому не предвещающим, и заговорила тоном, от которого даже у меня — ей-ей не вру! — по коже побежали мурашки.
— Ответьте честно, Виноградов, всё, что вы тут сейчас наплели — это ведь оговор с целью опорочить вашего начальника? Не знаю, зачем вам это нужно, но если вы немедля признаетесь в совершённой вами подлости, то, может, и отделаетесь сравнительно лёгким наказанием. Отвечайте же!
Мне доводилось видеть разгневанную Ольгу, но разгневанная Маша была всё-таки круче! И, может, именно после этого у Виноградова поседели виски. Правда, я заметил это гораздо позже, потому утверждать не могу. В любом случае юноша был на грани обморока, но всё же нашёл в себе силы ответить:
— Если я в чём и повинен, так это в доносе, всё остальное — правда!
И грохнулся-таки в обморок.
Когда же очнулся, то первое, что увидел, были Машины набухшие слезами глаза.
— Прости меня, мальчик, — сказала она, — за то, что подвергла тебя такому страшному испытанию. Но политическая борьба — штука беспощадная. И коли уж ты вступил на этот путь — готовься к новым испытаниям! А теперь рассказывай всё, и в подробностях…
Старческий голос из-за двери спросил:
— Кто там?
— Это я, Павел, — ответил Виноградов.
Дверь номера отворилась, старик в халате принялся раздражённо отчитывать Виноградова:
— И чего это вам, голубчик, неймётся в такое-то время…
Я не дал ему договорить, отодвинул Павла в сторону и буквально внёс старика в комнату, где толкнул его в кресло. За нами в номер вошли Павел, Спиридонова и Бокий, который затворил и запер входную дверь. Старик, который до этого бурчал нечто невразумительное, кажется, очухался.