Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

— Здравствуйте, товарищи бойцы, — проговорил политрук и оглянулся на спутника. — Это товарищ Ложкин, он корреспондент из газеты «Комсомольская правда».

— Братцы! — Морячок торопливо пригладил пятернёй вихры. — Никак сниматься будем! Дайте хоть причесаться!

— Становись! — скомандовал Прохоров.

Мы выстроились в две шеренги, а замполит развернул сложенный лист и стал зачитывать. В углу бумаги виднелась синяя печать.

— Приказ войскам шестьдесят второй армии номер сто восемьдесят семь… От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить медалью «За боевые заслуги» красноармейца Сотникова Алексея Фёдоровича…

Приказ был наградной. Его пометили при номере литерой «н». Дальше шло сухое перечисление: уничтоженные снайперы противника, пулемётные расчёты, офицеры. Цифры эти я знал и без приказа. А вот слушать их зачитываемыми вот так, перед строем, оказалось совсем другим делом: я стоял и не знал, куда девать руки.

— Красноармеец Сотников! Выйти из строя!

Я вышел, не слишком ловко печатая шаг по битому кирпичу. Парадного шага по такому полу не получится ни у кого, но постараться надо.

Политрук достал из полевой сумки коробочку и маленькую книжку — временное удостоверение к награде, до постоянного. Медаль лежала на фетре: серебряный кружок с надписью «За боевые заслуги», подвешенный к маленькой прямоугольной колодке, обтянутой красной муаровой лентой. Политрук приколол её мне на гимнастёрку и крепко пожал руку:

— Поздравляю, товарищ Сотников. Носите заслуженно.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

Голос у меня не дрогнул. Только рука сама поднялась и тронула медаль — ровно ли висит. Были у меня награды в прошлой жизни, и не одна. Но этот серебряный кружок на красной колодке перевесил их все, вместе взятые.

— Ура товарищу Сотникову! — не выдержал Морячок.

— Ура-а! — по-фронтовому выдохнул строй. Такого в доме Потапова ещё не звучало.

Политрук скомандовал «вольно» и «разойдись», и меня обступили. Тискали, хлопали по плечам, трясли руку. Коровин крякнул: «Первая награда в доме, ребятушки, — почин дороже злата». Пьетро тряс мне руку двумя руками и звучно сыпал итальянскими словами, а самая суть, от сердца, понятна была без всякого перевода.

А потом за меня взялся корреспондент.

Звали его Аркадий Наумович, был он из «Комсомолки», центральной газеты. Её в окопах зачитывали до дыр. Вблизи он оказался ещё нелепее.

— Товарищ Сотников, у меня задание редактора, — сказал он, деловито протирая очки. — Материал о снайперах Сталинграда. Возьмите, пожалуйста, вашу винтовку… Так. А встаньте-ка вот сюда.

Фон он выбирал придирчиво: поводил меня вдоль стены, при этом всё щурился, то отходил, то возвращался. Остановился на кирпичной кладке, посечённой осколками, у пролома, заложенного мешками с песком.

— Вот! — обрадовался он. — Кирпич, пробоины, мешки — сам Сталинград в кадре. Винтовку возьмите на грудь… да, вот так. И скажите пару слов для читателей. От себя, простыми словами.

Простыми так простыми. Я поглядел в чёрный глазок объектива и сказал то, что думал:

— Немец пока силён, врать не стану. Но мы стоим на Волге, а за Волгой — Родина. И там для нас земли нет. Упремся, но выстоим. Мы отсюда не уйдём. А вот немец отсюда уже не выйдет. Так своим читателям и передайте: враг будет разбит. Здесь, у Волги, его и начнут разбивать, и погоним аж до Берлина!

— Замечательно… — Аркадий Наумович строчил в блокноте, не поспевая. — «Немец отсюда уже не выйдет» — это же готовый заголовок!.. Так. Теперь снимок. Стойте, как стоите, и на меня не смотрите — смотрите чуть в сторону, поверх объектива.

Он извлёк из кофра свой ФЭД, вскинул его, а в поднятой левой руке блеснула никелированная тарелка со стеклянной колбочкой вспышки.

— Снимаю!

Полыхнуло белым. Я еле проморгался, перед глазами долго плавали зелёные пятна.

— Есть! — Корреспондент уже выкручивал из тарелки сгоревшую колбочку и вставлял свежую. — Этот кадр, чует моё сердце, пойдёт на первую полосу.

— А щёлкните-ка нас вдвоём со Скрипачом! — Морячок подскочил и пристроился рядом, приглаживая вихры. — Для истории!

— И я хочу, — пробасил Кузьма и встал с другого боку.

— И я, — сказал ещё кто-то. — И меня, братцы!

Бойцы подходили один за другим, подравнивались, одёргивали ватники. Подошёл Коровин, степенно огладил усы. Пьетро втиснулся между Кузьмой и Морячком и просиял так, будто собирались снимать его одного, и не у кирпичной шершавой стены, а с собственной приморской виллой за спиной. Саян встал с краю и глядел в объектив настороженно, как на ствол, готовый выстрелить. Через минуту у посечённой стены выстроился почти весь гарнизон дома Потапова.

В сторонке, скрестив руки, стоял Прохоров и хмурился. Общей радости наш командир не разделял.

— Ну что же вы, товарищ командир, — окликнул его Коровин. — Давайте с нами. Дом-то у нас один на всех.

Повисла пауза. Строй у стены ждал. Прохоров глядел на нас и молчал — словно прикидывал что-то своё.

Потом он махнул рукой:

— А, давайте.

И встал в общий ряд. Аркадий Наумович отступил на несколько шагов и вскинул аппарат:

— Внимание! Сейчас вылетит птичка! Улыбайтесь, товарищи!

Магний вспыхнул белым слепящим огнём. И даже Прохоров улыбнулся.

Потапов лежал на койке в полевом госпитале левого берега, укрытый поверх одеяла еще и шинелью.

Большая брезентовая палатка тепло держала плохо. Ветер с Волги продувал её насквозь, и железная печурка в центре, сколько ни глотала дров, согревала только тех, кому посчастливилось лежать рядом. Пахло карболкой, махоркой и прелым сеном — им были набиты тюфяки на жердяных нарах. Раненые лежали тесно, и ходячие, пробираясь между нарами, то и дело задевали костылями чужие ноги.

— Привет, пехота!

К нарам Потапова, стуча костылями, подошёл боец с перевязанной голенью. Потапов приподнялся на локте, сощурился.

— Не узнал, что ли? — усмехнулся тот. — Сержант Краснов я, Егор. Ты же меня со своим гарнизоном спасал, к себе вытаскивал.

— А, разведка! Узнал, узнал. Зрение что-то упало после ранения, не серчай.

Краснов повернулся