Партизан. Операция «Красный Берег» - Руслан Муха

— И что-то тут не так… что за подросток? Секретное оружие жидо-большевиков? Как может подросток… ужасные люди, ужасная страна, — бормотал себе под нос Айдингер.

Он спустился вниз, сел в коляску мотоцикла.

— В расположение, быстро! — приказал гауптман.

Ж лобин ский район

20 мая 1942 года

Мы тяжело брели по лесу около часа. Петляли как зайцы, возвращались по собственным следам, снова уходили резко в сторону, в самую непролазную чащу, чтобы максимально запутать след. Я то и дело тревожно оглядывался через плечо — не отстали ли пацаны, не свалились ли без сил в папоротник. Ребята шли угрюмо и молча, упрямо стиснув зубы, но их изодранные, босые ноги давали о себе знать с каждым шагом.

— Ничего, ноги свыкнутся, — старался я подбадривать их.

Микола тяжело припадал на левую ступню, оставляя на мху бурые пятна крови. Тарас то и дело болезненно спотыкался о корни деревьев, а маленький Юрка вообще передвигал посиневшие от холода ноги так, будто шел не по сырой земле, а по раскалённым углям, кривя лицо от боли. Мне самому было физически тошно и стыдно от того, что они бредут босиком по еловым шишкам и сучьям. Сам-то я в крепких сапогах, пусть и трофейных, грубых, но надежных, а у них кожа на ступнях превратилась в сплошную садину.

И тут меня осенило. Я вспомнил про свои спрятанные вещи — ту самую гражданскую одежку, в которую я переодевался, когда мы с Лизой ходили в деревню на разведку. Она всё ещё лежала на самом дне моего мешка, плотно свернутая, ждала своего часа. И этот час пробил.

У первого же ручья я поднял кулак — сигнал остановиться. Замер, напряженно вслушиваясь, убедился, что за спиной всё тихо. Скинул вещмешок и вытащил на свет пиджак, шерстяные брюки, плотную рубаху. Достал нож. Резко полоснул лезвием по швам рукавов. Затем безжалостно распорол штанины, а пиджак и вовсе распустил по спине, разрывая плотную ткань с громким, трескучим звуком. Ребята завороженно, с нескрываемым ужасом смотрели, как целая одежда — немыслимое богатство по нынешним временам — на их глазах превращается в груду лохмотьев. Гром заинтересованно крутился рядом, принюхиваясь к разбросанным клокам, затем вдруг чихнул и отошёл в сторону.

Первым не выдержал Юрка. Он нервно сглотнул:

— Стёп… Это зачем ты так делаешь? Жалко же, — жалобно, почти шепотом спросил он.

— Ноги ваши беречь будем, бойцы, — жестко ответил я, разрывая последнюю штанину на широкие ленты, и коря себя за то, что не додумался это сделать раньше. — Идти нам ещё очень далеко по бурелому. И наш путь в два раза длиннее и грязнее, чем у остальных. Так что садитесь на валежник, обматывайте ступни, как портянки. А еще, ноги, обмотанные не так много следов создают, не очевидные. Нам нужно обмануть, а по ступням вычислят, сколько нас.

Я раздал им длинные полосы ткани. Микула, крякнув, без промедления начал мотать — на удивление ловко, туго, виток к витку перехватывая голеностоп. Видимо, деревенская жизнь уже научила его этому нехитрому делу. Тарас возился гораздо дольше, его озябшие, худые пальцы и не слушались, лента то и дело сползала.

Пришлось опуститься на колени и помогать ему, туго затягивая ткань. Юрка тоже справился сам: крепко затянул узлы на лодыжках, осторожно притопнул по земле, проверяя, хорошо ли держится импровизированная обувь. На их лицах мелькнуло явное облегчение, ткань приятно грела окоченевшие ступни.

Гром всё это время наблюдал за нами, заинтересованно склонив голову набок, будто тоже хотел понять, что это у нас за приготовления.

Потом я занялся инвентарем. Нарубил крепких сосновых и дубовых палок — подбирал такие, чтобы пацанам было удобно держать, без острых сучков, чтобы не ранили ладони в кровь. Потолще, увесистые, по две штуки каждому. Я велел туго обмотать их нижние концы остатками тряпья, закрепив узлами, и пояснил:

— Этим мы будем ложные следы бить. Если просто голой палкой тыкать — немецкий следопыт сразу поймет, что это обманка. А с тряпкой в грязи остается тупой, широкий след, похожий на примятый человеческий шаг в лаптях или обмотках. Будем создавать видимость, что нас много. Ну и дополнительная опора вам будет, когда устанете.

Покончив с приготовлениями, мы продолжили свой изматывающий марш. Выписывали по лесу немыслимые кренделя и петляли зигзагами. Несколько раз переходили вброд ручей, подолгу шли прямо по каменистому руслу, затем возвращались на берег, нарочно уводя грязный, натоптанный след в противоположную сторону от настоящего маршрута остальных. Делали всё, чтобы преследователи ни при каких условиях не вышли на точку сбора. Мы специально по нескольку раз проходили туда-сюда по одной и той же топкой тропе, усердно втаптывая тряпичные палки в грязь, ломая ветки на уровне плеч и оставляя за собой как можно больше заметного мусора.

Я всё время был предельно напряжен. Шел замыкающим и постоянно озирался, прислушиваясь к каждому шороху и пытаясь уловить в шуме леса чужеродный лязг металла или далекий собачий лай. А еще следил за реакцией Грома. Если бы он почуял неладное раньше меня, я бы сориентировался по нему.

Пёс иногда вырывался вперёд, и это настораживало. Тогда мы замирали, прятались в кустах, но оказывалось, что Гром просто чуял какую-то мелкую живность и ходил подкрепляться.

Пару раз мне мерещился подозрительный треск за спиной — мы тут же по моей команде падали в мокрый папоротник, замирали, сливаясь с землей и почти не дыша. Но тревога оказывалась ложной — то шишка упадет, то птица сорвется с ветки.

В основном мы шли в глухой, гнетущей тишине. Мои маленькие диверсанты кожей чувствовали нависшее смертельное напряжение. Они понимали: нельзя терять бдительность ни на секунду. Они учились слушать лес и понимать друг друга без слов, превращаясь из затравленных узников в настоящих лесных волчат.

Интерлюдия

Жлобинский район

20 мая 1942 год

Искореженный остов расстрелянного грузовика сиротливо темнел на обочине размытой дождем лесной грунтовки, безнадежно задрав пробитый в решето борт к небу. Вокруг машины суетливо, с нескрываемой опаской топтались солдаты тыловой