Вениамин Гиршгорн - БЕСЦЕРЕМОННЫЙ РОМАН

– Ну вот, опять дожил до революции?!.

Но Люби ошибся – старик не дожил.

Император Наполеон и принц Луи, покорив вольную Австралию, – на пути в Париж…

«Однако этот Атлантик – длинная бестия, – думает император. – Вот тоска-то!»

«Как длинен этот Атлантик, – думает принц Луи. – Фу, какая тоска!»

Отец и сын оба смотрят на воду…

Высоко взбегают к бортам и падают волны… Сегодня – тихо. Но от долгого созерцания принц Луи ощущает тошноту. Он идет в кают-компанию, офицеры встают при его появлении; он просит их сесть… Не разрешат ли ему господа офицеры принять участие в игре?…

Офицеры польщены высочайшим вниманием. Принцу Луи поразительно везет в домино, так везет, как может везти только принцу…

Император долго еще смотрит на воду, потом он отправляется к себе.

Он ложится на широкий диван, расстегивает несколько пуговиц. На бархатной подушке с вензелем N покоится его седеющая голова…

Император дремлет. Император устал. Что ж это? Старость? Старость? С юга на восток, с севера на запад раскатывались громы неповторяемых битв, ветер войны, жестокий, напористый ветер, из страны в страну нес сладковатый запах пороха.

Старость?

Наполеон протирает глаза.

– А-а… Ерунда… Чепуха… Сон…

Наполеон подымается, он надевает туфли и идет в уборную [31]…

Кадр 1-й. (Из диафрагмы.).Императорский корабль. Вода. Небо. Горизонт.

Кадр 2-й. Наполеон в уборной. Сидит.

Кадр 3-й. Крупный план. Лицо императора. Задумчивость, характерная для данной обстановки.

Кадр 4-й. Императорский корабль. Вода. Небо. Горизонт.

Кадр 5-й. Наполеон в уборной. Встает.

Кадр 6-й. Крупный план. Лицо императора, сначала спокойное, потом искаженное ужасом.

Кадр 7-й. Императорский корабль. Взрыв. Столб огня. Столб дыма. Очень страшно.

Кадр 8-й. Наполеон в уборной. Паника. Брюки императора не застегнуты и ползут книзу.

Кадр 9-й. Крупный план. Рука императора и ручка двери.

Кадр 10-й. Императорский корабль, расколотый надвое. Вода. Небо. Горизонт. Императорский корабль идет ко дну.

Кадр 11-й. Наполеон пытается открыть дверь – не удается.

Кадр 12-й. Крупный план. Лицо императора, искаженное ужасом.

Кадр 13-й. Дверь с другой стороны. Ее завалило – какие-то бочки, мебель, разный хлам, все смешалось.

Кадр 14-й. Наполеон в уборной… Брюки императора спустились окончательно. Жалкое зрелище. Наполеон смотрит на иллюминатор – стекло разбито, хлещет вода.

Кадр 15-й. Крупный план. Лицо императора, искаженное ужасом.

Кадр 16-й. Вода. Небо. Горизонт. Из-под воды показывается перископ подводной лодки.

– Поручик, который час?

– Скоро двенадцать, маршал.

– Как долго нет ответа… Что слышно внизу?

– Со стороны бунтовщиков усиленное наступление.

– Кто в первой линии?

– Гвардейский полубатальон и сводный офицерский отряд.

– Ступайте…

Даву опять один.

Вот сейчас, далеко отсюда, такая же ночь припала к земле; император спит, и даже тревожный сон не хочет предупредить его о надвигающейся опасности. Париж, подстрекаемый дерзким авантюристом, опять полез на баррикады. И только здесь, во Дворце Инвалидов, сохранило всю свою мощь, всю свою свежесть имя – Наполеон.

Хлопнули двери… Шум, нарастая с каждой пройденной комнатой, ударился с разбега в скрещенные ружья караула около кабинета маршала и затоптался на месте.

– В чем дело?

– Гвардейцы захватили двоих, руководивших наступлением.

– Молодцы-гвардейцы! Где бунтовщики?

– Там.

– Сюда!

Окровавленных и избитых Жана и Влада втащили в комнату и поставили перед Даву.

– Кто вы?

– Мы – восставший Париж!

– А знаете вы, что ожидает восставших?!.

– Победа!

– Молчать! Убью, как собаку!

– Поздно! Наше дело сделано.

– Негодяй! Ваше дело – измена императору!

– Императора больше нет. Судно Бонапарта взорвано, империя полетела к черту!

– Взорвано?!. Императорское судно? Ложь! Император жив.

– Бонапарта съели раки!

– Наглый! Ты смеешь оскорблять императора! – Молодой офицер, багровый от гнева, с размаха ударил Влада в лицо, раз и второй.

Черная, кудлатая борода Влада сползла в сторону [32], открыв небритый подбородок.

– Влад, что это?! – крикнул Жан.

– Князь Ватерлоо?!. – прохрипел Даву.

Роман сорвал сбитую набок бороду и вытер кровь с рассеченной губы.

– Князь Ватерлоо?!. – крикнул Жан.

– Князь Ватерлоо, я расстреляю вас! – прохрипел Даву.

– Это ваше право, маршал.

– Да, да, я это сделаю, я исправлю свою ошибку в день Ватерлоо. Убрать их!

Всю ночь шлялась вокруг Дворца Инвалидов настойчивая стрельба.

С жалобным звоном продырявленные стекла опадали на паркет и хрустели под ногами. Восемь раз рабочие имперского металлургического завода штурмовали первую линию баррикад, восемь раз, свирепо ощетиниваясь штыками, наполеоновские гвардейцы отбивали приступ и восемь раз тащили раненых по скользкой от крови и грязи лестнице и складывали в задних комнатах.

Но пули с аккуратностью штабных чиновников отправляли в бессрочный отпуск старых вояк; пополнение не прибывало, и на десятый раз, раздавленная, пала первая линия баррикад.

– Неприятель занял все баррикады… Уже дерутся во дворе… Вам нужно бежать.

– Бежать?… Зачем?…

Даву взял тяжелый пистолет. По привычке попробовал, хорошо ли работает курок, потом застегнул на все пуговицы блестящий маршальский мундир…

Пора! Император ждет.

И в едком дыму, наполнившем задрожавшую комнату, замешкавшаяся на мгновение жизнь успела услышать, как внизу кричали:

– Да здравствует республика!..

Мы прошли с нашим героем сквозь все главы «Бесцеремонного Романа».

Невидимые, мы были с ним все время – начиная с Ватерлооской битвы, когда удивились полдюжины бравых наполеоновских канониров, когда удивился Наполеон, когда удивилась Франция, когда удивился читатель, и кончая событиями того патетического дня, когда замешкавшаяся на мгновение жизнь маршала Даву услыхала:

– Да здравствует республика!

Мы были с нашим героем все время, мы были невидимы, но это мы послали Романа Владычина на выручку Наполеону – и битва при Ватерлоо была выиграна; это мы помогли Роману Владычину с анекдотичной меткостью пристрелить старую лисицу – Фуше; это мы посоветовали Роману Владычину взять в секретари – не кого-нибудь! – самого Эрнеста Амадея Гофмана; мы выбирали Роману Владычину друзей и возлюбленных и при этом обнаружили недурной вкус; мы толкали нашего героя на всяческие опасности: это мы погнали его на мелодраматический ужин с Аракчеевым; это мы нацепили на Романа Владычина фальшивую бороду, и таким образом ему пришлось быть одновременно и князем Ватерлоо, и заговорщиком Владом; мы попросили нашего героя честно расплатиться за наши «плагиаты» – и он поставил памятник Уэллсу и Твену; мы дошли в своей фантазии до полного абсурда – и заставили нашего героя крестить собственного дедушку.