Михаил Гвор - Щит

— Признаюсь, сам в этих резонах запутался. Суть в том, что я Мстиславу почти поверил. Достаточно, чтобы попытаться доказать правоту. Или неправоту. Но работы предстоит немало.

— От нас что?

— Как всегда, — развел руками воевод-розмысл. — Я собираю группу. Привлеку кое-кого со стороны. Стрыя твоего, например. Нужны люди, способные посмотреть на происходящее и произошедшее с разных сторон. Введу в курс дела, наметим план работы, раскидаем обязанности. От Управы наблюдатель нужен. Ты им, друже, и будешь, поскольку заварил эту кашу.

— Назначенный наблюдатель[56]? — удивился Лютый.

— Так точно! — подтвердил Скворец. — Как только всех соберу, даем делу первую скрытность. Так что без тайных никуда. Я бы прямо сейчас дал, но зачем время терять? Пусть люди работают, пока допуска подписывать будем, — Голуб посмотрел на хлопающего глазами волхва и рассмеялся. — Не бойся, по раскопкам тебя таскать не станем. Разве что в качестве кострового.

— Да таскай, сколько влезет. Лишь бы результат имелся.

— Учту, — усмехнулся воевода. — Ладно, езжай спать, а то прямо здесь свалишься.

— Угу, — кивнул Лютый, и снова с трудом подавил зевок, рвущийся наружу. — Просьба одна. Будешь Ждана приглашать, скажи, что я за него просил. Старику приятно будет, что не забываю. Будто его можно забыть!

— Это точно, — хохотнул Скворец. — Сделаю. Не вопрос.

«В Киеве нас не заметили. Нет, все, кому надо, о вятичском посольстве знали. И кому не надо — тоже. И что с того? Прислали очередные земли своих представителей. Вождей по лесам сотни ховаются. И посланников их в Киеве предостаточно. Что, из-за каждого хай на весь мир поднимать? Обойдутся! Каждый князек, сумевший свой сосновый кремль осиновым тыном обнести, с одной стороны, хочет быть полновластным владыкой „своей земли“, но с другой, отлично понимает, что два десятка его дружинников — ничто перед настоящей опасностью. Вот и жаждет в защитниках иметь не кого-нибудь, а князя. Притом, не слишком далекого, да посильнее, и чтобы справедливый и милостивый. А еще желательно, чтобы по крови родство было хоть на осьмушку. В общем, идеал, которого, естественно, не существует и существовать не может.

Тот же Игорь и кровей был не самых драговичских, и милостивостью и терпимостью излишней похвастаться не мог. Да и не горел особо. Ну не знал Светлый Князь новомодных в далеком будущем словечек „гуманизм“ и „толерантность“. Надеюсь, потомок, они и тебе неизвестны. А главное, твоему Князю. И разъяснять непотребство это не буду. И не проси.

А может, знал, но понимал в другом значении. И применял соответственно. В двадцать первом году, например, провел переговоры с печенегами. И так активно внедрял принципы толерантности и общечеловеческих ценностей, что кочевники о набегах на Русь и думать забыли. Полгода со всем возможным гуманизмом гонял бедолаг по степи, вырезая самых упертых и непослушных. Результат державного всепрощения налицо — печенеги с тех пор шелковые. Те, которые умудрились вовремя сдаться. О чем князь не попросит, всё сделать готовы. Наперегонки мчатся просьбы княжеские выполнять.

В общем, правильно Рюрикович слова эти понимал: когда руки сильные мечом владеть умеют, и меч добрый к этим рукам прилагается, все по отношению к тебе гуманны, толерантны и вообще, белые и пушистые. А ежели силушку растратил вхолостую да на глупости — то горе беззащитным. Или беги к князю на поклон. Но и чрезмерной жестокостью князья Киева не страдали. Тех же печенегов, к примеру, не извели под корень, даже наоборот, привечали иногда. А почему нет? Тоже славянские корни имеются, хотя и понахватали со всех сторон разной крови. От булгар, угров, касогов всяких и прочих ясов. Дикое Поле — та еще плавильная печь степных народов…

Справедливый князь. И сильный. Два главных условия. Вот и тянулись к нему люди. В смысле, племена под его руку. И посланников слали.

Внешне мы не выделялись из этого ряда. Что Буревою это обошлось в раннюю седину — вопрос номер два. А внутренне… так про то не всем ведомо. А потому и не должен был Игорь принимать нас сразу по приезду. Не за что. Хотя знал, конечно, всё. Светлен к нему прямо с причала рванул, даже рубаху не одел, так и поперся в дареном поддоспешнике. И появился только дня через три».

Знатный мастер в княжьем тереме пол стелил. Половицы одна в одну. И в цвет подобраны, и по рисунку древесному. У стен — чуть ли не черные, а на середину сбегаются уже белыми. И ни скрипа малейшего под тяжелыми княжескими шагами не слышно. Только грохот. Князь мечется разъяренным зверем, опрокидывая лавки и топоча сапогами. Слава Роду, посуды нет, а то бы в стены метать начал. Со звоном в разные стороны… Хоть и не пристало подобное владыке земли русской.

Половики, может, и смягчили бы топот, да нет половиков. Игорь сам излишнюю роскошь презирает и помощников с друзьями таких же подобрал. Всё ключник, старый да опытный, третьего князя на сундуках своих переживший, упрятал поглубже для пущего сохранения. Князь не вечен. А следующему может и в пригоде стать. Жизнь — штука такая. Повторяющаяся с прикрутом да с хитрыми разворотами…

В дальнем углу, привалившись к стене, увешанной оружием, прислонился человек в простой поношенной рубахе. Лишь по вороту украшенной вязью шитых красной нитью волков, приличествующих волхву, но не воину. Впрочем, человек и был волхвом. Но и воином тоже. Достаточно на шрам посмотреть, наискось тянущийся через лицо. Да и меч, прислонившийся в гордой страже к стене, недвусмысленно намекал, что одно другому не мешает, если с верной стороны подойти…

Еще один человек примостился около входа. По этому сразу видно — воин. Уверенно говори, не ошибешься. Кто еще к князю может почти голышом заявиться? Лишь простые холщовые штаны, поддоспешник простеганный без поддевки, напяленный прямо на тело. На руках кожи и не видно почти — все в черной вязи перуновых знаков, голова почти полностью выбрита, оставлен только на темени длинный, вершков в шесть, чуб, выкрашенный в ярко-фиолетовый цвет.

Оба наблюдали за бушующим князем. Воин, хмурясь и терзая в руках подобранную по дороге веточку, а волхв — улыбаясь уголками губ.

— Княже, от твоего мельтешения меня стошнит скоро, — наконец не выдержал последний. — И все угощение твое на пол выверну. А он красивый у тебя, ладный. Неохота столь дивную работу извержениями брюха портить. Золотом ведь плочено. Мастер не Кукуй будет?

Игорь остановился рывком. Словно наткнулся на невидимый утес. Замедленно повернулся к наглецу. А тот продолжал улыбаться, даже поймав бешеный взгляд.